– Заурядная нарочитость вызывает досаду, но когда она переходит всякую меру, то бывает довольно смешна, – как, например, разглагольствования иных мужчин о своем величии, достоинствах, благородстве, а женщин – о красоте и утонченности. Недавно одна благородная дама, присутствуя на пышном празднестве, всем видом показывала, что находится здесь с неохотой, через силу. А когда ее спросили, что за мысли привели ее в столь дурное настроение, сказала: «Я размышляла об одной вещи, которая всякий раз, как только вспомню о ней, наводит на меня ужасную тоску, и я не могу прогнать эту мысль из сердца. Когда мне приходит на память, что в день Страшного суда всем телам надлежит восстать и нагими явиться пред судилищем Христовым, я нестерпимо печалюсь, представляя, что и мое тело будет голым на глазах у всех». Такая нарочитость, бьющая через край, больше смешит, чем раздражает.
А изрядные выдумки, столь безмерно приукрашенные, что вызывают смех, вам самим хорошо известны. На днях мне рассказал такую выдумку, совершенно превосходную, один наш друг, никогда не оставляющий нас без этого удовольствия.
– Да какая б ни была эта выдумка, – прервал Джулиано Маньифико, – она не может быть отменнее и искуснее той истории, что недавно рассказывал один наш тосканец, купец из Лукки, клятвенно выдавая за чистую правду.
– Так расскажите ее, – попросила синьора герцогиня.
И Джулиано Маньифико с улыбкой начал:
– Этот купец, как он рассказывает, однажды, будучи по торговым делам в Польше, надумал купить некоторое количество соболей, рассчитывая повезти их в Италию и сделать ими хороший барыш{233}. И поскольку он не мог самолично поехать в Московию, по причине войны между королем польским и герцогом московским, с помощью некоторых тамошних людей он договорился о том, чтобы некие московитские купцы привезли соболей на границу с Польшей, и сам пообещал прибыть туда же, чтобы обделать дело. Отправился, стало быть, этот лукканец со своими товарищами в сторону Московии и, добравшись до Борисфена{234}, увидел, что от мороза река вся застыла, как мрамор, а московиты, которые из-за войны опасались поляков, стоят на другом берегу, не подъезжая ближе. После того как те и другие купцы узнали друг друга по условленным знакам, московиты стали громко требовать ту цену, которую хотели за соболей. Но мороз был столь крепок, что их нельзя было расслышать; ибо слова, не успевая долететь до другого берега, где стоял лукканец со своими толмачами, замерзали в воздухе и льдинками повисали в нем. Поляки, знавшие, как надо поступать в подобном случае, решили развести большой костер на самой середине реки, рассчитав, что именно до этого места голос долетает еще теплым, а потом уже замерзает и пресекается: лед, представьте себе, был столь крепок, что мог выдержать огонь. И когда это было сделано, слова, вот уже час как замерзшие, стали оттаивать и с журчанием стекать вниз, как снег с гор в мае; и таким образом были услышаны, хотя купцы, их сказавшие, уже удалились. Но поскольку нашему лукканцу показалось, что эти слова требуют за соболей слишком высокую цену, он не согласился и вернулся восвояси без них{235}.
После общего смеха мессер Бернардо сказал:
– В самом деле, история, которую хотел рассказать я, не столь искусна, но тоже хороша: вот она. Несколько дней назад, говоря о новой стране, называемой даже Новым Светом, открытой португальскими мореплавателями, и о разных животных и других диковинах, которые они привозят оттуда в Португалию, мой друг, о котором я упоминал, уверял, будто видел обезьяну, обликом совершенно непохожую на тех, что привыкли видеть мы, и замечательно игравшую в шахматы.
В числе разных случаев с ней он рассказывал, как однажды тот дворянин, что ее привез, был у короля Португалии, и когда играл с ней в шахматы, обезьяна сделала несколько очень хитрых ходов, поставив его в трудное положение, после чего объявила ему шах и мат. Возбужденный, как бывает со всеми проигравшими в этой игре, дворянин схватил фигуру короля, довольно большого размера, как это в обычае у португальцев, и засветил хороший шах обезьяне по голове. Она тут же вскочила, громко жалуясь и будто бы прося у короля защиты от нанесенной ей обиды. После этого дворянин снова позвал ее играть; обезьяна некоторое время отказывалась знаками, но потом села играть и, как и в прошлый раз, так и теперь загнала его в угол. Наконец, видя, что может поставить хозяину шах и мат, она решила новым трюком обезопасить себя – и спокойно, будто невзначай, просунула свою правую лапу хозяину под левый локоть, который он для удобства держал на подушечке из тафты. Проворно выхватив ее, в тот же миг левой лапой поставила ему мат пешкой, а правой положила подушку себе на голову, чтобы прикрыться от затрещин. И затем еще весело подпрыгнула перед королем в знак своей победы! Вот какой мудрой, осторожной и предусмотрительной была эта обезьяна!
