Думается, эта книга, раскрывающая подлинную историю его несчастной судьбы, сможет засвидетельствовать: Вася Гуржий ни в чем не виноват!
Гриша Кобрин?
Стал профессиональным снайпером. Дошел до Берлина, расписался на рейхстаге. И под своей подписью оставил на камне сто восемьдесят зарубок, сделанных штыком, ровно столько, сколько на прикладе его винтовки.
Николай Вербовский?
Ну, с ним понятно. Литературу не оставил. Писал об увиденном и пережитом. Обо всем том, что вошло в этот роман. Роман о людях, кого можно назвать "приемные дети войны".
Война…
Нам кажется, что, сколько лет ни пройдет, как ни отдалится она от нас по времени, мы ничего не забудем.
Люди! Не будем забывать! Будем помнить! Без памяти нет человека!
Будем помнить о самом молодом в Красной армии кавалере ордена Славы Володе Гарновском (Тарновском), о юном заключенном фашистского концлагеря Васе Гуржии (Гурском), о партизанском разведчике Николае Вербовском, о чемпионе Белоруссии 1941 года среди школьников в стрельбе из мелкокалиберной винтовки Грише Кобрине.
Чтобы мальчишки не становились солдатами.
Они рождены для детства.
Помните об этом, пожалуйста…
В помутившемся сознании настойчиво билась мысль: "Жить!" Опрокинутый мир понемногу обретал прежние очертания. Сознание постепенно возвращалось.
— Штурман, держись!
От этого выкрика, далекого и тревожного, Грималовский окончательно пришел в себя.
И тогда он не только увидел, но и понял все: и эту полуночную зарю, и этот тихий плеск волн. Он понял все…
А рядом с ним погружался в глубину тяжелый бомбардировщик. Его раскинутые крылья тщетно стремились удержать массивное тело "бостона" на плаву. Жадные языки пламени вылизывали нутро развороченных взрывом бензобаков, скользили по волнам, увеличивая радиус огненного круга. Намокший парашют тяжелой гирей тянул на дно. Грималовский попытался сбросить его с плеч, но безрезультатно. Острая боль в правой руке лишала возможности бороться с волнами.
Грималовский почувствовал, как тошнота подступает к горлу.
— Держись, штурман! — вновь донеслось издалека, и гулкие пистолетные выстрелы прогремели над морем.
Едва удерживаясь на поверхности, он торопливо, нога об ногу, сдергивал липкие унты. Внезапный водяной вал застал его врасплох. Грималовский ощутил, как в каждую клеточку тела вцепились незримые присоски, хватко тянущие в бездну моря. Казалось, свыше человеческих сил противиться этим щупальцам, гибким и прочным. Внезапно на летчика ринулся огонь. Пламя бежало по маслянистым отметинам, окружая его пылающим кольцом и обдувая своим горячим дыханием.
— Штурман! Где ты? — снова услышал он.
Грималовскому чудилось, что он отозвался во всю мощь своих легких: "Сюда! Я здесь!" — но запекшиеся губы почти неслышно произносили эти слова.
Стрелок Серый поднырнул под огненное кольцо, вплотную приблизился к командиру и ухватил его, погружающегося в пучину, за ворот реглана. Резко выгребая, он преодолел опасную зону. За кромкой полыхающего бензина, с трудом удерживаясь на воде, их ожидал радист Федоров.
— Кажись, все… — словно не веря, выдохнул Серый.
— А где пилот? — встрепенулся пришедший в себя штурман.
— Не успел… Выбраться не успел… Нас взрывом в разные стороны. А он…
И Грималовский, боясь спугнуть минутную тишину — траурное молчание, устало закрыл веки, впервые по-настоящему понимая всю непоправимость случившегося.
Ещё какой-нибудь час назад ничто не предвещало такого исхода. Стояла обычная для юга теплая ночь с яркими звездами и огромной луной на небосклоне. Они собрались у самолета, готовые к вылету. Задание — определить местонахождение вражеского конвоя, идущего из Босфора в Черное море, и с рассветом навести на него торпедоносцы.
Выстрелы вернули его к реальности. Серый "добивал" обойму. Но даль была безответна: нигде не вспыхивали огоньки, не крался навстречу им по воде спасительный луч прожектора, не выла на побережье растревоженная сирена.
Тишина, сменившая грохот выстрелов, гасила веру и желания, вдавливалась во все поры и отстаивалась в душе гнетущей тоской, близкой к отчаянию.
— Какого черта смолкли? — не выдержал Грималовский. — Кричите. Иначе… — Он поперхнулся в долгом судорожном кашле от глотка ядовитой воды. Серый придерживал его за реглан, беспомощно озираясь по сторонам.
— Судовые огни! — обрадовался Федоров.
— Где?
— Вон у берега. Красный и зеленый.
— К нам идут.
Летчики различили надрывный стук двигателя. Постепенно в неясном свете луны стали прорисовываться контуры катера.
— Тащится как черепаха, — бурчал Серый.
— А ведь продержимся, — словно размышляя вслух, выговорил Грималовский и этим сразу отсек недовольство стрелка.
Катер приближался.
— Ребята, держись! — где-то рядом услыхали летчики басовитый голос, усиленный рупором.
— Шлюпку на воду! — скомандовал командир катера, не рискнувший подойти вплотную к людям, находящимся у самой границы огня.
Скрип уключин, всплеск весел, задорное "правая, табань" слились для летчиков в сплошную, невыразимой сладости мелодию, равнозначную слову "жить".
