На последних метрах пробега по одесскому аэродрому Лобозов потерял сознание. Неуправляемый самолет стремительно несся к противотанковому рву. Грималовский не успел даже осознать принятого решения. Левой ногой он резко нажал на неубранный с педали унт Лобозова. "Пешка" резко развернулась и, заскользив вдоль рва, замерла.
С аэродрома летчики были доставлены прямо на операционный стол госпиталя.
Когда Лобозов очнулся от наркоза, первым, кого он увидел, был капитан Иващенко, хорошо известный в полку.
— Что, орел, не признал своих? — спросил капитан.
— Решил — приснилось.
— Сон в руку. Кончай, ребята, грустить. Сегодня будете в Крыму, как курортники. Командир полка приказал перебросить вас на аэродром Курман-Камельчи.
— Шутишь? — не веря, спросил Грималовский.
— Какие тут шутки? Собирайтесь!
На носилках их вынесли на улицу. Вскоре вынырнул из-за угла санитарный фургон. Шофер немного запоздал — с утра перевозил ребятишек из детсада на пароход, готовившийся к рейсу на Большую землю.
Дорога на аэродром лежала через весь город. Грималовский с болью вглядывался в дымящиеся развалины, в изрытые воронками скверы.
Но Одесса жила. Она покрывалась каменными баррикадами, противотанковыми надолбами, облачалась в маскировочные сети, превращаясь в крепость. На афишных тумбах было расклеено воззвание:
"К гражданам города Одессы!
Товарищи! Враг стоит у ворот Одессы — одного из жизненных центров нашей Родины. В опасности наш родной солнечный город. В опасности все то, что создано в нем руками трудящихся. В опасности жизнь наших детей, жен, матерей. Нас, свободолюбивых граждан, фашистские головорезы хотят превратить в рабов. Пришло время, когда каждый из нас обязан встать на защиту родного города. Забыть все личное, отдать все силы на защиту родного города — долг каждого гражданина".
Не успел самолет приземлиться, как на рулежку выскочила присланная из госпиталя машина, которая доставила раненых в Симферополь.
Во время поездки по тряской дороге рана разболелась с новой силой. Усилием воли Грималовский пытался сдержать себя, не стонать. Но воля была не беспредельна.
— Вспрысните ему пантопон.
— Скальпель.
— Теперь бинтуйте.
До него доносились отрывистые фразы, суть которых оставалась где-то за пределами сознания.
Началась госпитальная жизнь: со строгим режимом, регулярными перевязками, обходами врачей и томительными бессонными ночами.
"Буду ли летать?" — неотрывно преследовала Грималовского тревожная мысль. И только теперь он понял, что подразумевал Варгасов под словами "полетим на Берлин". В них заключалась вера в жизнь, в то, что всем смертям назло они встретят конец войны. Ведь что может быть горше гибели в сорок первом, когда до победы еще далеко, когда в планшетках полетные карты родной земли?
И, словно улавливая его думы, Лобозов сказал:
— Эх, Толика бы сюда, певуна нашего. А то манометр оптимизма, Димок, на нуле.
Нежданно-негаданно к летчикам заявился комиссар эскадрильи Свинагиев.
— Духом не падаете?
— Духом? — переспросил Лобозов. И вдруг без передышки, словно боясь, что его остановят, зачастил: — Товарищ комиссар, помогите собрать весь экипаж. Привезите сюда стрелка-радиста Варгасова. Вместе воевали, вместе и лечиться будем.
— Вместе оно веселее, — согласился Свинагиев. — Добро. Будет ваш солист доставлен в целости и сохранности.
И действительно, через несколько дней в симферопольский госпиталь прибыл Варгасов.
Но наговориться друзья не успели: пришел приказ об эвакуации. Все раненые через Феодосию были отправлены в Керчь, а оттуда пароходом в Ростов-на-Дону. Но в это время немецкие войска захватили Харьков и повернули на Ростов…
Теплушки санитарного состава повезли бойцов в Грозный.
Санитарный поезд остановился в Батайске. Легкораненые высыпали на перрон. Вдыхая свежий воздух, устремились под раскидистые тенистые ветви пристанционного парка.
Внезапно тоскливо завыла сирена.
— Воздух! Воздух!
"Юнкерсы" выскочили из облаков и, натужно жужжа, закружили над вокзалом.
Варгасов рванулся было к двери вагона.
— Спокойнее, Толя, — остановил его Лобозов, — не торопись. А как же Дима?
Грималовский, пытаясь не выдать внутреннего волнения, просил:
— Бегите, ребята. Чего там. Я как-нибудь здесь пережду.
Его нога была в гипсе, а на костылях далеко не уковыляешь. Но хладнокровие на войне столь же заразительно, как и паника. Все они остались в вагоне. Над головой нарастал вой фугасок, бомбы рвались на путях.
И штурман ловил себя на мысли: "На фронте остался жив. Неужто здесь, в тылу, придется смерть принять? Нет, такого быть не должно. Слишком это жестоко". И, встретившись взглядом с друзьями, он понял, что и они думали о том же. И тогда, свирепея от собственной немощи и малодушия, он закричал лобозовское: "Песню!" И Варгасов, скрестив руки на груди, непроизвольно прикрывая недавнюю рану, запел, и Грималовский с Лобозовым подхватили родной сердцу мотив:
