Спустя минуту, морщась от боли, он выбрался из-под пахучей облезлой туши медведя и, подняв на руки бесчувственное тело любимой, пошёл в сторону видневшегося на дороге автомобиля.
Как известно, время – лучший лекарь душевных недугов и пока Раевский предавался безумствам в Петербурге, венцом которых стала медвежья охота «на живца», Лео представилась прекрасная возможность проверить справедливость этого утверждения на себе. Увы! Оно не приносило облегчения. Напротив, глубокая тоска и жестокая ревность с каждым днём всё больше наполняли пылкое сердце влюблённого. Вся логика убеждения в правильности своего поступка казалась ему теперь безумным бредом, благородством глупца, добровольно отдавшим свою любимую во власть соперника. Он сходил с ума от мысли, что пока он здесь перепахивает копытами коней своего эскадрона бескрайние просторы Подолья, тот другой находится рядом с Ней. Ловит каждый её взгляд, наслаждается музыкой её голоса, пьянеет от аромата её духов. Душевные терзания усугублялись ещё и неизвестностью. Его письма к ней оставались без ответа. Письма, получаемые от отца, по понятным причинам, не могли содержать интересующую его информацию. Лишь дважды он получил ответную корреспонденцию от ротмистра Одинцова, где кроме прочего, без подробностей сообщалось, что София Николаевна благополучно оправилась от болезни. Без ответа оставались и письма, отосланные им по другим адресам. Щепетильный столичный свет и гвардия забыли о его существовании. Он стал для них чужим, далёким. Расшитый золочёными шнурами пропуск в мир богатых и влиятельных остался пылиться в гардеробе петербургского особняка. От отчаянья его спасало только одно, надежда. Надежда на то, что через пару месяцев, гарцуя во главе своего эскадрона, в сиянии сотен глаз взирающих на него, он узнает те единственные, наполняющие его сердце неповторимым трепетом и теплом.
Тягостные мысли и бессонница сделали его хмурым и не приветливым, скучным собеседником и унылым собутыльником в беззаботных гусарских застольях. Не удивительно, что некоторыми его меланхолия была истолкована превратно и приписана столичной гордыне и гвардейской исключительности. Постепенно Лео стал избегать шумных компаний, предпочитая проводить время в обществе братьев Панаевых, предаваясь ежедневным упражнениям в стрельбе, рубке и фехтовании.
Трое вышеупомянутых братьев, благодаря своим редким душевным качествам, внушали Лео искренние дружеские чувства. Эта «Святая троица» представляла собой воплощённый пример не пафосного патриотизма и военного аскетизма. Глубоко и искренне верующие, приверженцы спартанского образа жизни, они почти всё своё время посвящали службе, постоянно находясь среди рядовых гусар, искренне любивших своих командиров. Каждый из них заслуживает более близкого знакомства.
Младший из братьев: Начальник полковой учебной команды, 32-летний штабс-ротмистр Панаев Гурий Аркадьевич. Имел внешность присущую и остальным братьям. Стройное сложение тела при среднем росте, чистое открытое лицо, перечёркнутое тщательно подстриженными усами. За покладистый характер и отзывчивость полковая молодёжь называла его «дядько». Лучший наездник полка, взявший первый приз на скаковых состязаниях в Вене, трепетно относился к лошадям, считая их самыми благородными и совершенными созданиями природы. В письмах к матери он сообщал: «… мы и лошади, слава богу, здоровы.». В результате неудачного падения с коня, у Гурия Аркадьевича был повреждён слух, что существенно затрудняло общение и придавало его лицу постоянное выражение задумчивой грусти.
Средний брат: 34-летний офицер 6-го эскадрона, ротмистр Панаев Лев Аркадьевич. Его глубокая духовность проявилась в художественном таланте к написанию удивительных по красоте икон. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться Лео, обратившись к нему с просьбой написать портрет Софии Николаевны по фотографической карточке. Одной из немногочисленных ценностей в доме Льва Аркадьевича, была старая книга, перевод с французского «Советы военнаго человека сыну своему». Он восхищался ей, особенно этими строками:
