Опрятно одетый крошечный человечек обиделся. Он был явно задет.
– Нет, сэр, – запротестовал он. – Ошибаетесь. Это отнюдь не мелочные семейные дрязги, как вы позволили себе выразиться. Разве я не имею вполне законного права интересоваться всем, что так или иначе влияет на судьбу состояния, нажитого моим отцом?
Не обладая и половиной того веса, которым природа наделила Ниро Вульфа, он совсем утонул в недрах красного кожаного кресла, стоявшего в трёх шагах от стола великого сыщика.
Сам Вульф, удобно заполнив необъятных размеров кресло позади стола, мрачно разглядывал предполагаемого клиента – господина Германа Луэнта, жителя Нью-Йорка и Парижа.
Что касается меня, то, сидя с блокнотом и ручкой наготове, я сохранял нейтралитет, так как вечером – это была пятница – собрался пойти на свидание, а окажись дело срочным и согласись мы за него взяться, тогда – прощай, выходной.
Вульф, как всегда, когда его о чем-нибудь упрашивали, пребывал в смятении. Он терпеть не мог работать, но любил есть и пить, а все его обширное хозяйство в старом каменном доме на Западной Тридцать пятой улице, включая орхидеи в оранжерее на крыше, требовало непомерных финансовых затрат.
Единственным источником средств к существованию служил доход частного детектива, и как раз сейчас на краю его стола лежала пачка купюр. Положивший её туда Герман Луэнт заявил, что это тысяча долларов.
– Откуда у вас такое право? – спросил ненавидящий работу и все ещё пребывающий в смятении Вульф.
Мистер Луэнт был человеком до крайности миниатюрным. Щуплый, низенький, с маленькими ручками и ножками и тощим лицом, на котором виднелся сжатый в точечку совершенно безгубый рот, он, очевидно, уже вступил в тот возраст, когда начинают сморщиваться и усыхать. Однако на слабака он не походил. Заглянув в его проворные маленькие серые глазки, вы понимали, что этому человеку были известны ответы на многие и многие вопросы и что даже по поводу тех, ответы на которые он не знал, он мог высказать весьма разумные догадки.
Он все ещё злился на Вульфа, хотя старался этого не показывать.
– Я решил обратиться сюда, – произнес Луэнт, – потому что моё дело требует очень деликатного подхода, и лишь сочетание достоинств таких двух мастеров, как вы и мистер Гудвин, позволит в нём разобраться. Поэтому я готов терпеть ваши грубости. Необходимое мне расследование абсолютно законно, ибо состояние, о котором идёт речь, было нажито моим отцом. Он владел медными рудниками. Моя мать умерла, когда я ещё лежал в колыбели, поэтому некому было научить меня, как себя следует вести. Никто и никогда не пытался этого сделать, а теперь, видимо, учиться уже поздно. Несколько месяцев назад я содержал трёх любовниц: в Париже, Тулузе и Риме, и одна из них попыталась меня отравить.
Я внимательно оглядел его и решил отныне не верить ни единому его слову. Просто не та у него была комплекция.
Он продолжал:
– Теперь я немного остепенился, годы есть годы, но в молодости славился ветреностью. Отец этого не одобрял и в конце концов отказался видеться со мной, не давая, правда, умереть с голоду. Он был достаточно щедр. Отойдя в мир иной два десятка лет назад – мне тогда стукнуло тридцать шесть, – он завещал всё своё состояние моей сестре Верил с просьбой не оставлять без внимания мои нужды. Она следовала его воле в точности, пока год назад не скончалась сама. В тот момент я был за границей, где живу большую часть времени, но, конечно же, прилетел на её похороны.
Он пожал плечами, как француз, или во всяком случае не как американец.
– Из миллионов, унаследованных Верил от нашего отца, она не оставила мне ничего. Ни цента, ни су. Она завещала их своему мужу Теодору Хаку с просьбой не забывать о моих нуждах, записанной точь-в-точь как в завещании отца. В отличие от меня сестра всегда его слушалась. Я предложил Хаку, что было бы куда проще перевести сразу часть состояния – скажем, миллион или хоть половину – на меня, но он ответил, что придерживается иного мнения. Он заявил, что считает своим долгом неукоснительно следовать последней воле Верил, и согласился выплачивать мне ту же сумму, какую на протяжении предшествующих двух лет выплачивала она, то есть тысячу долларов в месяц. И тут я не сделал того, что мне надлежало сделать в создавшейся ситуации.
Он умолк, ожидая вопроса, и Вульф послушно его задал:
– Что же вам надлежало сделать?
– Убить его. Он сидел в своём кресле-каталке – у Хака больные ноги, и он не может ходить, – сидел в доме моего отца, как хозяин, и говорил, что будет высылать мне тысячу долларов в месяц из отцовского состояния. Это было приглашением к убийству. Ведь убей я его со всеми необходимыми предосторожностями, и, согласно завещанию сестры, мне обеспечен пожизненный годовой доход в сорок тысяч долларов. Признаться, подобная мысль посетила меня, но, увы, я совершенно не гожусь ни для каких рискованных предприятий, и пусть я так и не научился себя вести, мой инстинкт самосохранения необычайно развит.
Он пошевелил маленькой ручкой.
