Герой появляется внезапно. Его встречают охваченные ужасом домашние: сама изменница, ее любовник и пятеро детей: три девочки, из которых одна уже не ребенок, и двое мальчишек дошкольного возраста. Младенец женского пола лежит в своей кроватке; дитяти не больше шести-семи месяцев. Изменница пытается сделать вид, что необыкновенно рада супругу, но он резко отстраняет ее и она летит на пол; при этом заголяются ее соблазнительные ноги и одна из бретелек платья спадает с плеча, открывая сосок. Любовник мешкает, и герой наносит ему удар, от чего тот лишается сознания. Затем он привязывает обмякшее тело к креслу. Разрезает на бедняге штаны и холостит его. Окровавленный тайный уд соперника герой бросает в физиономию неверной жене, продолжающей полулежать на полу, упираясь затылком в угол. Перейдя к детям, которых он, возможно, отказывается признать своими, герой начинает с того, что вынуждает старшую удовлетворить его первую похоть. В дальнейшем им затевается оргиастический шабаш. Постепенно в него втягиваются другие действующие лица трагедии, за исключением умершего или пребывающего в беспамятстве любовника, неверной жены и младенца. Оргия всё длится, и в ходе ее герой поочередно убивает прочих участников, складывая их трупы у ног изменницы, так что она оказывается почти погребенной под чудовищной грудой. Напоследок, герой обращается к рыдающему младенцу. Он извлекает его из постели, берет на руки – и принимается подбрасывать. Вскоре малютка перестает плакать и начинает смеяться. Мы видим ее под самым потолком. Ее костюмчик покрыт кровавыми следами, оставленными на нем ладонями героя. Снова и снова подбрасывает он смеющееся дитя. Мы невольно ожидаем страшной развязки. Герой, придерживая несомненно чужого ребенка на сгибе левой руки, правой хватается за нож и подходит к изменнице. Та молит его о пощаде. Герой отдает ей нож рукоятью вперед. Она медлит, но вскоре принимает решение. Вскочив с пола, она вонзает лезвие в сердце кастрированного любовника. И наконец, герой и прощенная с младенцем в коляске покидают жилище, ставшее прибежищем мертвецов. На последнем рисунке все трое изображены со спины: муж и жена идут по пустынной улице, над которой восходит солнце [16] .Помню, что я был немного озадачен, но позволил себе только поинтересоваться, во что станет этот альбом, хорошо ли расходятся такие картинки, кто их покупатели и тому под. На вопрос о цене Нортон не ответил, а насчет остального сказал, что галерея относится к категории бесприбыльных корпораций. Действительно, просидев до обеда в «Старых Шляпах», мы не дождались ни одного посетителя, хотя день был воскресным. Это означало, что продаж у Нортона нет практически никаких, а заработки ему идут от каких-то иных занятий, а может быть – от благотворительных фондов. Как вскоре выяснилось, я не ошибся.
Произведения узников, очевидно, составляли меньшую часть экспозиции. Основное место занимали работы бездомных. Эти-то работы Нортон Крэйг получал непосредственно от художников, которые, в большинстве случаев, создавали свои рисунки по его заказу.
Поскольку с галереей «Икар» косвенно связаны все дальнейшие события, вследствие которых я и предпринял свои записки, мы остановимся на ней и на ее владельце чуть подробнее.
Нортон Крэйг был рослым и здоровенным детиной, лет сорока с небольшим, а то и меньше. В нем чувствовалась, быть может, скандинавская, «варяжская» кровь; блондин, с исключительно светлого окраса голубыми глазами, в неизменной своей потертой каскетке с длинным изогнутым козырьком (род бейсбольной кепки), в застегнутой до последней пуговицы куртке и заправленных в низкие сапоги с темными латунными пряжками хлопчатобумажных штанах, он выделялся прежде всего внушительной и отдаленно-грозной медлительностью. Нашему уличному стилю (он же – стиль спортивного бара или клуба с распивочной и девицами), напротив, свойственна подчеркнутая бесшабашность мимики, телодвижений и, в частности, походки. Эта манера некогда считалась (и была) специфически негритянской, берущей свое происхождение от особого плясового ритма, который так легко и незаметно вселяется в сынов и дочерей черной расы и, всецело охватив человека, уже не оставляет его, покуда плясун не теряет (или сознательно не покидает) природной своей воздушности, которую не в силах преодолеть даже значительная тучность. Но сегодня воздушная разнузданность моторики (равно приобретенная и врожденная) практически утратила всякую зависимость от цвета кожи.
В обращении Нортона Крэйга отсутствовал даже самый минимум жестикуляции, вообще хоть какого-нибудь соматического сопровождения и подчеркивания произносимого: даже при самом оживленном обмене словами ни пальцы его, ни брови не изменяли той позиции, в которой застал их собеседник.
