Сказанное, очевидно, представляло собой еще одну декларацию; предложить ее мне персональный куратор обязывался по службе; в ней обнаруживались и кое-какие повторы: нечто подобное мне уже сообщила г-жа Патриция Хэрбс, – но это вовсе не означало, будто здесь отсутствовали важные для меня сведения. Впрочем, я и без того знал, что надо поторопиться – поторопиться, не уменьшая приобретенной с таким трудом дозы напора, т. е. внутреннего согласия с отданным приказом об атаке, который был мне вручен посыльным – или я сам себе его отдал? – и отменить который никому не позволю.
– /…/ К числу таких исконных прав мы относим право, как мы здесь выражаемся, «на апелляцию» или «право на исправление допущенной темпоральной ошибки», – с настойчивостью добавил куратор. –
До сих пор я уклонялся от употребления понятия/термина «время», поскольку вообще стараюсь и в устной речи, и на письме избегать слов, значение которых для меня недостаточно ясно [42] . Но первой в «Прометеевском Фонде» заговорила со мною о времени, т. е. произнесла это слово, г-жа Патриция Хэрбс – и наш изначальный разговор получил дальнейшее продолжение уже в обществе моего персонального куратора.
Сейчас мне представляется разумным отказаться от необходимости строгого соблюдения линейного, последовательного принципа повествования – как правило, наиболее уместного. Но «как правило» не означает «всегда». Здесь я решаюсь приступить к обсуждению давным-давно косвенно поставленного, но постоянно отлагаемого вопроса о природе времени, что было обещано мною уже в самом начале этих записок [43] .
Итак, по совокупности причин я избегал этого разговора – но поскольку от него нам все равно не уйти, мы попробуем сперва продвигаться обиняками, или, как выражался один мой давний знакомый, помешавшийся на побеге за границу, «лесочком, лесочком…». К тому же мне трудновато было бы приступить к дальнейшему изложению событий без подготовки, т. с., без некоторого разгона, разбега, согревающей, бодрящей разминки, которую я не перестаю проделывать по утрам в Асторийском парке.
