— Привет, Константин Филимонович! — подобострастно провозгласили обитатели комнаты номер четыре, увидев Синявина, ибо некоторые не раз лично видели «северное сияние», зажженное ладонью богатыря-трелевщика.
— Объявляю вам: в субботу в клубе будет молодежный бал. Предупреждаю: кто придет на вечер подзаправившись и будет выкомаривать, тот персонально увидит «северное сияние»… Трудящиеся хотят отдохнуть культурно.
Слесарь-ремонтник Петя Стукалов, хлипкий, но достаточно задиристый парень, ехидно усмехнулся.
— Ясно… Наконец одолели молодца профорги и комсорги. Теперь нас заставят ходить по струнке. Вот что могут наделать всякие чувства к прекрасной Варваре… Об этом даже стихи можно писать.
Костя встал с табуретки, снял ушанку, пригладил шевелюру, надел ушанку и, приблизившись к все еще ухмыляющемуся задире, «сотворил» ему «северное сияние»…
Стукалов выпучил глаза, с трудом уловил дыхание и в заключение стал икать.
— Всем понятно мое разъяснение? — спросил Синявин, застегивая шалевое полупальто.
— Понятно! — бодро ответили обитатели четвертой комнаты.
— По всем вопросам обращаться ко мне, ответственному распорядителю вечера. Начало — ровно в семь, в девятнадцать пятнадцать, вход в клуб будет прекращен. Поняли?
— Так точно! — дружно ответил личный состав четвертой.
В шесть вечера Костя явился в клуб шикарный, с шелковым шарфиком на шее, надушенной шевелюрой и красной повязкой на рукаве пиджака.
Контролерами у входа он поставил двух своих дружков. Баянистов Синявин предупредил:
— Играть исключительно по моему личному указанию.
После концерта и кинофильма Синявин ходил по залу, как капитан на мостике.
— Вальс! — отдал очередную команду ответственный распорядитель. Затем Костя подошел к Варе и, сверхгалантно поклонившись ей, сказал: — Прошу…
Варя кивнула головой. Костя манерно поправил шелковый шарфик, слегка тряхнул шевелюрой и повел свою даму.
Но тут же все услышали замечание Пети Стукалова, у которого блестели хмельные глаза:
— Теперь пропал наш ухарь-молодец… Обкрутила!
Костя «притормозил», галантно привел даму к стульям и направился к Стукалову. Баянисты умолкли, все притихли.
— Прошу, — сказал скандалисту Синявин, указав на дверь. Дебошир заупрямился. Тогда Синявин показал ему «северное сияние», да с таким мастерством, что стоявшие за его спиной и не заметили, когда он его сотворил.
Стукалов даже не успел икнуть, как уже оказался на улице. Это уже сделали назначенные Синявиным помощники ответственного распорядителя.
— Вальс! — снова дал указание баянистам ответственный распорядитель.
После бала, провожая Варю, Костя у самых дверей женского общежития вдруг сказал ей:
— У вас, Варя, глаза, как северное сияние…
Услышав последние два слова, Варя испуганно отпрянула. Но тут же сообразила, что в данном случае эти слова имеют совсем другое значение.
И не ошиблась. Одним словом, великое дело — доверие.
Мой коллега, Викторина Станиславовна, по виду не весьма симпатичная, но энергичная и решительная, обратилась ко мне:
— Вы хорошо знаете композитора Богородского?
— Приблизительно. В каком, аспекте он интересует вас?
— Решила выйти за него замуж.
— Он знает об этом?
— Даже не подозревает.
Я знал, что Викторина полгода назад развелась с мужем, заводским инженером.
— Почему вы намерены стать женой Богородского? — осторожно осведомился я.
— Хочу быть женой композитора.
Я знал, что Богородский далеко-далеко не Хачатурян, по характеру человек безвольный, бездеятельный и время от времени сочиняет заурядные песенки, спортивные марши, вальсы.
— Викторина, по-моему, это не то, что вам хочется. Вряд ли, позвольте заметить, вас устроит его ежемесячный гонорар, — довольно бесцеремонно сказал я, зная о некоторых взглядах и чаяниях своего коллеги.
— Пусть вас это не тревожит.
— Что ж, Богородский тихий, порядочный, скромный, — добавил я.
— Благодарю вас. Вполне удовлетворена вашим отзывом.
Опытный охотник расставил капканы, и композитор попался, бракосочетался с целеустремленной Викториной.
На свадебном ужине рядом с царицей-повелительницей Викториной жался плененный Богородский, словно его привели сюда под усиленным конвоем.
Единственный человек, кому дано было право в любое время посещать квартиру новобрачных, был я. Викторина возложила на меня обязанность играть с мужем в шахматы и прослушивать его новые произведения.
Богородский содержался словно под домашним арестом. Его постоянное место было у рояля. Прикованный композитор работал… С утра до вечера. Ежедневно.
Сперва он, как и раньше, писал невыразительные песенки, вальсы, торжественные марши… Сперва вид у него был по-прежнему невеселый, безразличный…
Постепенно его замкнутая, подконтрольная жизнь довела до отчаяния, вместо бодреньких песенок и маршей он стал писать грустные баллады, в которых явно слышалась тоска непонятого сердца, мечтательность, стремление к свободе.
Баллады обратили на себя внимание коллег Николая Богородского. Следующая ступень отчаяния вызвала к жизни ноктюрн, в нем уже звучала страстность, предвестник большого чувства, кстати, замеченный музыковедами.
