Телевизор верен себе: на экране то, что требовалось, какое-то лицо говорит что-то тягучее.
— Коленька, где работает Борис Павлович? — осторожно начинаю я.
— Странно… В вашем институте.
— И живет в нашем подъезде?
— Да. Все говорят, что вы не замечаете людей. Идете к своей машине и выглядите, как индюк.
Коля выговаривает каждое слово четко, ясно. Не иначе будущий Игорь Ильинский, та же обличительная сила в голосе. Но… скоро вернется жена, и я все узнаю. Надо успокоиться. Подумаешь, какой-то Борис Павлович! Хотя… может, и не «какой-то». Но глава НИИ — я, так что никакой Борис Павлович не страшен. Смешно, правда?
Да, но как он может при детях так говорить о взрослом? Это в самом деле возмутительно. Я принципиально возмущаюсь. Официальным тоном обращаюсь к Вите:
— Ты знаешь Бориса Павловича, он живет в нашем подъезде?
— Не знаю, папа.
Тоже мне орел, ничего не замечает. А Коля молчит, он слушает, ему непременно надо запомнить, о чем бормочет какой-то дядя.
Кем же работает в НИИ злополучный Борис Павлович? В институте порядочно сотрудников. Вообще я человек демократичный, многих сотрудников знаю в лицо, но почему не припомню такого… Бориса Павловича? Смешно, правда? Конечно, я рассмеялся.
Снова спрашиваю Колю, осторожно, не назойливо:
— Коленька, голубчик, кем работает Борис Павлович?
— Разве вы не слышали? Его же объявляли.
— Кого?
— Бориса Павловича. Это же он говорит о новой электротехнике. Посмотрите.
Я повернулся к экрану. Верно. Научный сотрудник, заведующий экспериментальной лабораторией моего НИИ, Борис Павлович Иванов. Это он на экране.
Я человек с юмором и абсолютно терпим к критике, но почему-то в эти минуты не глядел на экран. Очевидно, что-то другое занимало меня. Я, конечно, рассмеялся.
Смешно, правда?
Я сопровождал будущую молодую чету, моего двоюродного брата Алешу Снегина и его Верочку, за неделю до их свадьбы. Ехали мы теплоходом вниз по Оке. Алексею предстояло вступить в права наследника, скончалась его одинокая тетка — бывший сельский врач и вдова лесничего, завещавшая ему дом на высоком берегу, сад и прочее домашнее и усадебное имущество. Сопровождал их по дурости, от нечего делать. Правда, Алеша решил стать домовладельцем после свадьбы, но Верочка настояла:
— Поедем сейчас. И Митя пусть с нами едет.
Мне никак не хотелось тащиться по реке, чтобы обозревать теткин дом, яблоневый сад и будоражить в себе чувства частного собственника, которые, несомненно, дремлют в душе даже архисовременника. Может быть, я не прав, но не в этом дело.
Собственно говоря, я уступил просьбе Верочки, чистого, голубоглазого современного ангела, застенчивого, скромного, которому отказать в чем-либо не хватает сил и мужества.
«Нет, пора и мне влюбиться в такую же душевную Верочку и жениться», — мечталось мне, глядя на них, воркующих у плетеного фальшборта.
Приехали. Наследственный дом заслонил пышный сад, огороженный аккуратным зеленым штакетником. Открыли калитку и единодушно умилились: чуть в стороне увидели старинный колодец со скрипучим воротом. Сруб колодца окаймлен был белым плоским камнем, а над колодцем склонилась нежная ива, достойная кисти художника-реалиста.
— Какая прелесть! — восхитилась Верочка. Глаза ее голубые, чистые, ангельские, клянусь, увлажнились от восторга.
Мы с Алексеем безмолвно, молитвенно молчали, нас захватили лирические чувства Верочки.
Скрипнула калитка, и показался мальчик-подросток с ведром. Кивнув нам, паренек надел на цепь ведро и пустил ворот.
— У вас нет своего колодца? — спросила его Верочка.
— Есть. А для самовара все берут воду здесь, — ответил паренек.
— Как это все? Странно. Алеша, по-моему, это надо прекратить, — сказала Верочка.
Мы рассмеялись, нас развеселила шутка голубоглазого ангела.
— Я вовсе не шучу. Мы в августе будем здесь отдыхать. Зачем же нам постоянно слышать этот скрип…
— Вот в августе и запретим, — улыбаясь, сказал Алеша.
— Нет. Запретить надо сейчас, — настаивала Верочка.
Алексей пошел по дорожке навстречу высокому старику в рыжих лыжных брюках, а Верочка обратилась ко мне:
— Как вы, Митя, считаете, я права?
— Безусловно! — с подлой интонацией в голосе согласился я.
Алексей познакомил нас со стариком — Тимофеем Ивановичем, который тут же поспешил в дом.
— Кто это? — спросила Верочка настороженно и строго.
— Это старый друг, школьный товарищ покойной тетки; он и жена его живут здесь много лет, как ее друзья. Тимофей Иванович развел этот сад, ремонтировал дом и вообще…
— Чувствует себя хозяином? Да?
— В какой-то мере, конечно, — уже вяло, тускло ответил Алексей.
— И еще долго они будут проживать в нашем доме?
— Верочка… Как ты можешь так… — мямлил сконфуженный Алеша, краснея и не решаясь взглянуть на меня.
Я, чувствуя его состояние, в душе возмущался вместе с ним.
Из дома торопливо вышла радушная старушка, жена Тимофея Ивановича, и устремилась к нам, оживленная, приветливая.
Верочка снисходительно улыбнулась и, словно палку, протянула ей руку. Тут же Верочка, повернувшись к старикам спиной, потребовала от меня:
