Пригород мира полностью

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? Это резонный вопрос, его следует задавать ко всякому произведению искусства, но, признаюсь честно, он ставит меня в тупик. Равно как и вопрос, каким я вижу читателя этой книги. Наверное, на этом свете нет такого человека, которому я мог бы дать эту книгу, рассчитывая, что он обогатится, читая ее. Я не могу представить ни одного человека, которому она могла бы быть интересной. Это книга без читателя, и, собственно, она ни о чем. Но это именно то, что я пытался создать. «Пригород мира» – роман-интроспекция – это не классическая попытка взглянуть на судьбу человека со стороны, напротив, это попытка увидеть ее изнутри, находясь на той глубине, куда может проникнуть только голос совести. Это биография, вывернутая наизнанку, написанная самому себе, а не для посторонних глаз. Это попытка увидеть самого себя в разомкнутой пучине времени, а не через призму овнешнения. Это попытка выразить незавершенность, шероховатость бытия, попытка заглянуть в родную стихию человеческой жизни и совести, не насилуя ее при этом какими-то искусственными границами и событиями. Поэтому у этой книги и нет читателя, в ней все вверх дном, и сам писатель становится здесь героем собственного повествования. Пожалуй, в этой книге читатель сможет найти только опыт душевной и духовной бедности, которую испытываешь, находясь наедине с собой, в полном одиночестве, под безжалостным взором совести. Но эта бедность, если она действительно пережита и омыта собственной кровью, станет для человека отправной точкой «феноменологической редукции» его жизни, позволяющей выйти к естественной простоте и ясности.

История книги весьма драматична: я писал ее восемь лет, порой бросая и снова возвращаясь к работе. История всех лиц, так или иначе втянутых в повествование, менялась по мере развития сюжета, и, сказать по правде, в итоге не имеет ничего общего с первоначальным замыслом. Изменилась и судьба главного героя, и угол зрения, под которым разворачивались события романа. Некоторые идеи кажутся мне теперь слишком сложными, для некоторых задумок у меня не хватило опыта. Так, например, сюжет романа оказался разорванным, некоторые его части и вовсе кажутся логически не связанными между собой. И в целом, в книге много неровностей – единственное, наверное, в чем я могу вас уверить, – все они являются художественным средством и допущены совершенно намеренно, этого требовала фабула романа. А с другой стороны, некоторые упрощения и подсказки, казались мне необходимыми для того, чтобы кое-где указать тонкие и порой невидимые связи между событиями или идеями: чтобы избежать образовательного ценза. Хотя это, наверное, и не удалось в полной мере, книга получилась слишком сложной.

В полном смысле слова в этой истории нет положительных героев, прямой и явной морали, смысла, который был бы непосредственным посланием автора. Все герои книги вступают в повествование в двух качествах: либо как непосредственные участники трагедии, охваченные одним и тем же безумием, либо как контрольная группа, для которой обсуждаемые проблемы не являются критичными. В целом, получилось довольно сложное произведение, которое, однако, остается письмом без адресата, и если оно случайно попало к вам в руки, подумайте, прежде чем его открывать. Кому-то эта книга, наверное, может причинить вред, кому-то она может оказаться не по возрасту (до каждой книги нужно дорасти), а в большинстве случаев, думаю, в ней слишком много букв. И все же на протяжении долгих лет она спасала меня, была хорошим методом самотерапии, и у меня есть надежда, что кто-нибудь другой сможет найти в ней что-нибудь полезное для своей жизни.

И напоследок хочу вернуться к одному очень важному для меня вопросу: если эта книга действительно не имеет читателя, зачем же я ее написал? Хочется ответить словами писателя из замечательного фильма Андрея Тарковского: «… человек пишет потому что мучается, сомневается…". Литература для меня – горькое лекарство, нечто сродни кровопусканию. Но жизнь назначила мне быть донором поневоле, не от лишнего здоровья, а от тяжелого и нелепого мучения: может быть хоть так моя кровь не прольется напрасно. Я никого не хочу учить, не ищу выгоды или славы, не жду похвалы или критики, не надеюсь на понимание. Не из-за того, что понять невозможно, а потому что незачем. Литература ведь, как и любое другое искусство, лишь форма исповеди, а по исповеди нужно только простить.