Ромашов тряхнул головой, и сразу рассеялось сходство полутемного цеха с темной ночной водою. Но отражение, отражение его, Ромашова, лица никуда не исчезло. Словно обжегшись, Ромашов отпрянул назад, зацепился ногой за что-то, мусор сорвался с печи и с грохотом полетел вниз. Ромашов тут же опомнился, подавил безотчетный страх, но было уже поздно.
— Ы-ых! — испуганно и коротко пискнул карлик и вскочил. Подхватив руками живот, побежал по узкой поперечной балке и пропал в темноте цеха. Ромашов не увидел, а услышал, как упал он, тяжело шмякнувшись с высоты на отливки.
Долго-долго не утихало в ушах Ромашова эхо от серебристого звона. Прижимая к груди сверток, спустился назад. Вот и все… Только теперь он уже знал наверняка, что завод не отпустит их так просто, и вся эта затея с бензовозом наверняка ни к чему…
И такое лицо было у Ромашова, что даже Термометр ничего не ляпнул, хотя и собирался сказать про некоторых, которые спасать лазают…
— Пойдем? — спросил Ромашов.
— Пошли… — Андрей осторожно заглянул в лицо ребенка, которого Ромашов держал в руках. — Это тот и есть?
— Тот… — отвечал Ромашов.
И они замолчали.
Впрочем, Термометр не умел долго молчать.
— Что-то кисанек наших не видно… — дурашливо сказал он и испытующе посмотрел на Ромашова. — Куда они подевались все? Это ты их небось распугал, начальник?
— Никого он не распугал… — Андрей громко засмеялся. — Вон они. Ждут…
И он поднял высоко вверх факел. Над дверями, по карнизам, по балкам, гроздьями лепясь друг к другу, сидели о н и… Ромашов поежился — все груды отливок щерились кошачьими мордами.
— Может, на автопогрузчике, до твоего бензовоза доедем? — насмешливо спросил Андрей. — Видишь, стоит специально для нас…
Он кивнул на темный автопогрузчик, почти неразличимо сливающийся с громадой пресс-молота.
— Я! — закричал Термометр. — Я в кабину сяду!
Он оттолкнул Ромашова и рванул на себя заржавевшую дверку. Хлестнула из кабины сладковато-пахучая жижа — должно быть, то, что осталось от людей, которых застали в этой кабине п о ж а р ы…
Ромашов не сразу услышал заливающийся, захлебывающийся звонок телефона.
— Да? — сказал он, поднимая трубку.
— Это ты? — раздался в трубке голос жены.
— Я…
— Ты домой скоро придешь?
— Да, конечно. Сегодня я пораньше буду.
— Пораньше? Уже без пяти семь, Ромашов.
Ромашов взглянул на часы. Да. Опять он сболтнул глупость. Раньше восьми домой он не придет.
— Сейчас выхожу.
Жена помолчала.
— У тебя неприятности?
— Нет. Почему ты так подумала? Все прекрасно.
— Приходи домой, Ромашов, поскорее…
— Сейчас иду… — повторил Ромашов и осторожно повесил проколотую длинными пустыми гудками трубку.
Ромашов уже закрывал кабинетик, когда к нему подошел мастер Миша.
— А ты что так долго? — удивился Ромашов.
— На конвейере был. Смотрел, все ли там есть для вечерней смены.
— Ну и как?
— Все в порядке…
— Молодец! — похвалил Ромашов. — А ты еще боялся, что не справишься.
— А я и сейчас б-боюсь… — ответил Миша.
— Чепуха! — сказал Ромашов. — Бояться ничего не надо. Главное — работать, и тогда все получится. А сейчас — домой! А то ты весь завод сегодня перевернешь. С непривычки-то…
Больше всего директор завода не любил просыпаться. Уже очень мало жизненной энергии оставалось в его огромном и когда-то крепком и сильном теле. Этих сил хватало, чтобы дремать с газеткой на скамеечке в сквере или дома в мягком, уютном кресле, но не для завода, не для этих заполненных металлом и людьми цехов. Директор сам понимал это, но найти замену ему не могли, и он продолжал нести свой крест обреченно и покорно. Некоторым его сверстникам, продолжавшим трудиться на высоких постах, помогало честолюбие, ну, если не честолюбие, то привычка к высокому положению и уважению, связанному с этим положением, некоторые стремились вывести в люди своих внуков… У директора не было и этого, никакие инъекции расчетливости не поддерживали его, и апатия, порожденная бесконечной усталостью, втягивала в себя, как трясина.
И все-таки директор каждый день приезжал на завод; борясь с полусном, подписывал какие-то бумаги; снова засыпал и снова покорно и обреченно просыпался, когда требовалось его вмешательство…
Как-то так получилось, что целый день его будили по пустякам, ради минутных забот, и, хотя это и не нравилось ему, изменить положение директор не мог. Не хватало сил…
Конечно, требовалось от него немного. Требовались только е г о голос, е г о гнев, нужно было только, чтобы о н потребовал, о н распорядился, но все равно эти дерганья отнимали последние силы. Директор чувствовал себя разбитым, а к вечеру уже не знал, сможет ли приехать на завод утром.
