Эффект превзошел все его ожидания. Сначала у индейцев перехватило дыхание. Затем раздались сдавленные, полные ужаса вздохи, потом пронзительный женский визг — и вдруг индейцы пустились врассыпную; еле слышный топот босых коричневых подошв по опавшей листве; голые ноги неслышно, как нетопыри, продираются через подлесок, ветхие ситцевые платья клочьями повисают на колючих кустарниках. Не успела мышь, звеня всеми своими колокольчиками, домчать до ближайшего индейца, как лагерь опустел.
— Фу ты черт, — сказал доктор Мессингер, — результат оправдал все ожидания.
— Во всяком случае, он их явно превзошел.
— Все в порядке. Они вернутся. Я индейцев знаю как свои пять пальцев.
Но к закату они не появились. И весь день напролет Тони и доктор Мессингер, обмотавшись сетками от кабури, провалялись в гамаках, изнывая от жары. Пустые каноэ лежали на глади реки; заводных мышей убрали в ящик. Когда солнце зашло, доктор Мессингер сказал:
— Пожалуй, надо развести костер. Они вернутся, как только стемнеет.
Они смели землю со старых углей, принесли сучьев, развели костер и зажгли фонарь.
— Не мешало бы поужинать, — сказал Тони. Они вскипятили воду и сварили какао, открыли банку лососины и прикончили оставшиеся с обеда персики. Потом закурили трубки и натянули на гамаки противомоскитные сетки. И все это почти без слов.
Немного погодя они решили лечь спать.
— К утру они все будут здесь, — сказал доктор Мессингер. — Это нравный народец.
Вокруг раздавался свист и хрип лесных обитателей; и с каждым часом, пока ночь переходила в утро, одним голосам приходили на смену другие.
В Лондоне занимался рассвет, прозрачный и нежный, сизо-голубой и золотистый, предвестник хорошей погоды; фонари бледнели и гасли, по пустынным улицам струилась вода, и восходящее солнце расцвечивало извергающиеся из водоразборных кранов потоки; мужчины в комбинезонах крутили жерла шлангов, и струи взлетали фонтанами и ниспадали водопадами в сверкании солнечных лучей.
— Давай попросим открыть окно, — сказала Бренда. — Здесь душно.
Официант отдернул занавески, распахнул окна.
— Смотри, совсем светло, — добавила она.
— Шестой час. Не пора ли по домам?
— Да.
— Еще неделя — и конец приемам, — сказал Бивер.
— Да.
— Ну что ж, пошли.
— Ладно. Ты не можешь заплатить? У меня совсем нет денег.
Они зашли после гостей позавтракать в клуб к Дейзи. Бивер заплатил за копченую селедку и чай.
— Восемь шиллингов, — сказал он. — И Дейзи еще хочет, чтобы ее лавочка имела успех. Это с такими-то ценами.
— Да, и впрямь недешево… Значит, ты все-таки едешь в Америку?
— Приходится. Мать уже взяла билеты.
— И все, что я тебе сегодня говорила, не играет никакой роли?
— Дорогая, не заводись. Ну сколько можно. Ты же знаешь, иначе нельзя. К чему портить нашу последнюю неделю?
— Но ведь тебе было хорошо летом, правда?
— Разумеется… Ну так как, пошли?
— Пошли. И можешь не трудиться меня провожать.
— Ты, правда, не обидишься? Придется делать большой крюк, и потом уже поздно.
— Как знать, на что я обижусь.
— Бренда, дорогая, ради бога… Зачем ты заводишься. Это на тебя непохоже.
— А я никогда особенно не набивала себе цену.
Индейцы вернулись ночью, пока Тони и доктор Мессингер спали; маленький народец молча выполз из укрытий; женщины оставили платья в кустах, чтоб ни одна задетая ветка не выдала их;) обнаженные тела бесшумно пробирались через подлесок, луна зашла, и тлеющие угли костра и фонарь служили единственным освещением. Они собрали плетеные корзины, свою долю фариньи, луки и стрелы, ружье и ножи; свернули гамаки в тугие тючки. Они взяли только то, что принадлежало им. И уползли, пересекая тени, назад во тьму.
Проснувшись, Тони и доктор Мессингер сразу поняли, что произошло.
— Положение серьезное, — сказал доктор Мессингер, — но не безнадежное.
