Он снова заснул, и проснулся незадолго до полудня — солнечный свет, проникая в окно, рисовал на циновке радужные узоры. Где-то далеко прогрохотал трамвай, совсем как в детстве, когда они жили на холме Тэндзин, но никакой ностальгии он не ощутил. Уже тогда, совсем ещё ребёнком, он был отмечен зловещей судьбой, и до сих пор так и не может выбраться из ею для него проложенной чёрной колеи. Когда-то в душной комнате, освещённой закатным солнцем, он написал предсмертную записку и пошёл покупать хлороформ. И потом с крыши больницы смотрел вниз на серую мостовую. Он снова подумал о самоубийстве. Повеситься нетрудно — достаточно привязать ремень к тому вон гвоздю на притолоке. Он представил себе, какой шум поднимется после его смерти. «Жестокий преступник потратил все похищенные деньги и в отчаянии покончил с собой», «Грабитель и убийца, уставший скрываться от правосудия», «Последние дни убийцы-студента», «Предсмертной записки не нашли», «Вот что рассказал нам его брат, Икуо: „Я хотел одного — чтобы его поскорее арестовали, а когда услышал, что он умер, обрадовался, хотя, возможно, кому-то это и может показаться жестоким"». Следственной группе вряд ли удастся скрыть разочарование — ведь арестовать преступника им так и не удалось. По коридору прошёл сосед, хлопнула входная дверь. По циновке ползут радужные узоры. Чёрная судьба разбухает, заполняет всю комнату, только радуга на циновке остаётся светлой. Туда, в это единственное светлое пятно, смотрит солнце. Оно здесь совершенно инородный элемент. «Если познал Бога, не покончишь с собой», — сказала та женщина. «Ах, если бы всё это сделал не я, а кто-то другой», — снова, в который уже раз, думал он.
Но это, вне всяких сомнений, сделал именно он. А следовательно, конец его пути определён. Как-то он пошёл в библиотеку, взял там сборник судебных решений по уголовным делам и, внимательно изучив его, обнаружил, что за ограбление с убийством всегда, без всяких исключений, приговаривают либо к смертной казни, либо к пожизненному заключению. Выбор между первым и вторым зависит только от конкретного решения судьи, никаких определённых критериев здесь нет, о них не говорится даже в специальных исследованиях по этому вопросу. Разумеется, принимаются во внимание такие факторы, как: число потерпевших, умышленным или неумышленным было преступление, совершено ли оно с особой жестокостью или нет, степень общественной опасности и пр.; кроме того, на мнение судьи может повлиять поведение подсудимого, в частности, испытывает ли он раскаяние или нет. Просмотрев множество судебных решений, он понял, что ему не на что рассчитывать, впереди у него одно — смертная казнь.
Он поднялся. Всё-таки надо бы куда-нибудь пойти. Вчера, обнаружив, что кошелёк пуст, он целый день просидел в комнате, и, наверное, поэтому впал в ещё большее уныние. Надо пойти пройтись. Хотя бы взглянуть в последний раз на город, улицы, людей, храмы, хорошенько рассмотреть всё и запомнить. Ведь очень скоро начнётся совершенно другая жизнь. Да, надо пойти пройтись. Он подошёл к зеркалу, чтобы побриться. В дешёвом кривоватом зеркале отразилось молодое лицо. Словно афиша старого фильма. Отрицательный герой, в роли которого Такэо Кусумото, готовится совершить очередное преступление. Он актёр и в силу своей профессии должен совершать самые разные преступления — быть то вором, то грабителем, то мошенником, то убийцей. А сам он, то бишь актёр, человек мягкий, далёкий от преступного мира. Мнимый убийца в зеркале сбривает щетину. Если тот человек в зазеркалье исполняет какую-то роль, то значит, и он сам, находящийся по эту сторону, тоже исполняет какую-то роль? Разве мыслимо, чтобы он, человек по сю сторону зеркала, был убийцей? Отражение в зеркале невольно напомнило ему забрызганное кровью «лицо убийцы», которое он увидел в туалете бара «Траумерай» сразу же после преступления. Может, это лицо существовало только там, в зазеркалье? А почему бы и нет? Сколько раз ему приходило в голову: что если всё происшедшее — только плод его воображения, видение, порождённое работой мозга, что-то вроде сна? Он порезал себе подбородок. Приложив полотенце к ранке, из которой сразу потекла кровь, быстро добрился и умылся. Ранку защипало. Теперь он был по сю сторону зеркала.
По сю сторону. Кровь текла, не останавливаясь. Он промокал ранку бумажными салфетками, отбрасывая в сторону один за другим красные комки. Принюхавшись, ощутил уже знакомый ему запах словно чего-то подгоревшего. Точно так же кровь пахла и тогда. Тяжко жить в этом реальном мире и иметь такое мягкое, похожее на наполненный кровью мешок, тело. От этой крови, пока жив, никуда не денешься. А штуковина, которую называют душой, словно огурец, плавает в кровяном рассоле.
