Все смеются. «Ответ верен», — объявляет учитель. В аудитории внезапно становится тихо. Правильно решивший задачу ученик оборачивается. Да это же Какиути!
«Что всё это значит?» — спрашиваю я. Какиути, слегка раздвигая в улыбке губы, не отвечает. Он молча и многозначительно улыбается, как будто улыбка способна заменить любые объяснения.
— Что это значит? Скажи словами. Слышишь? Словами! Хватит улыбаться. Давай же, говори.
Погасив улыбку, Какиути начинает говорить. Он говорит торжественно, словно жрица-прорицательница.
— С помощью математики можно решить человеческие задачки. Но есть задачи, которые невозможно решить математическими способами, ни принадлежат сфере божественного.
— Это-то я понимаю, — говорю я. — Ты лучше скажи, как быть тем, кто не верит в Бога?
Какиути улыбается. Всё улыбается да улыбается, словно лишившись дара речи.
Кажется, я заснул? Наверняка заснул. Прошло много времени. Сколько, не знаю. В моей камере нет часов. Время это тоже всего лишь ощущение. Физическое деление времени, дробление его на часы и минуты в тюрьме бессмысленно, да и невозможно.
Раньше в соседней со мной камере жил студент. Он вызывал надзирателя и спрашивал у него: «Который час?» Поначалу он не мог удержаться, чтобы не задавать этого вопроса по нескольку раз в день, но прошла неделя и — как отрезало. Он привык к тюремному времени. Научился ориентироваться без часов.
У времени есть вес, есть фактура. Бывает время лёгкое, словно хорошо высушенная мука, бывает скользкое и липкое, пристающее к рукам, как тина, бывает вязкое, как мёд. Бывает время тяжёлое и полновесное, как свинец.
Сейчас время холодное, как лёд, оно уходит из-под ног, летит куда-то вниз. Падающее время. Адское время. Наверное, это — просто одна из разновидностей ощущения времени. Или правильнее сказать, это связано с ощущением времени.
Время обладает формой и способностью к движению. Бывает время, замершее в полной неподвижности, бывает время, подобное убегающей вдаль прямой дороге. Бывает время циркулирующее, описывающее круги, бывает такое, как сейчас, словно падающее куда-то вниз, в бездонный колодец.
Я один-одинёшенек в лифте. Опускаюсь всё ниже и ниже. Беспредельное падение, движение вниз, вниз, вниз… И вот, наконец, дно. Тишина, как на глубине моря, под неизмеримой толщей воды. Кто-то ехидно так под самым ухом:
— Вот тебе и ад.
Мне кажется, я на самом дне. Это настоящее дно мира, самое что ни на есть доподлинное дно, ниже уже ничего нет. Меня тянет какая-то женщина. Тянет сильно, как ребёнок, до боли стискивая руку. Я вырываюсь, и вот я один. Мне грустно и хочется плакать. Вдруг в левом углу замечаю железную дверь, чуть толкаю её, она легко поддаётся.
До самого горизонта тянутся бесконечные заросли мисканта, мне кажется, я уже здесь бывал прежде, но что это за место, не знаю. Искрится, падает снег, на один ослепительно белый слой тут же ложится следующий. Пробираюсь вперёд, внизу золотистым ковром — трава, какое красивое сочетание — золото с белым. Вдруг понимаю, что я на кладбище, а колеблющиеся вокруг метёлки мисканта — души умерших. Мертвецы, как снег, падают из мрачной пустоты неба, ложатся на землю.
— Ну конечно, упавшие на землю души прорастают мискантом…
Души умерших падают снегом на землю, оборачиваются мискантом.
— Вот он ад, — говорю я.
— А может, это просто сон? Всегдашний сон, он снился уже множество раз, — говорит моё другое я.
Когда же это было?.. Я расспрашивал всех с самым серьёзным видом:
— Кому-нибудь из вас снится ад?
Все думали, я шучу, и только ухмылялись.
— Чушь! Вот баб я вижу во сне каждый день! — выпалил Тамэдзиро.
Все остальные согласились с ним и стали наперебой рассказывать о том, каких женщин видят во сне. Когда разговор стал непристойным, а кривые ухмылки — невыносимыми, внезапно вмешался Какиути:
— Мне снится ад, — тихо сказал он. — И дьявол тоже…
На этот раз никто смеяться не стал. Какиути говорил тоном, не позволявшим сомневаться в его искренности, и смеяться никому не хотелось. Позже, улучив момент, когда мы остались вдвоём, я спросил его:
— А дьявол как выглядел?
Улыбнувшись, Какиути ответил весьма неопределённо:
— Трудно сказать. Во всяком случае, ничего такого особенного, чудного в нём не было. Человек как человек. Да и ад тоже, ничего особенного. Место как место.
— А как ты догадался, что перед тобой дьявол?
— Просто почувствовал. Мне передалась его дьявольская мощь.
Тело Сунады — точное воплощение понятия «зло». Зло — где его начало? Нет, я не верю в дьявола. Но если его нет, откуда берётся зло?
Вдруг приходит в голову: ад — это здесь, Зло — это я. Ведь здесь тюрьма, а в тюрьме собраны злодеи. Здесь самый настоящий ад, куда более реальный, чем тот, который может нарисоваться вашему воображению или привидеться в дурном сне, и ни в каком воображении, ни в каких кошмарах не явится вам больший злодей, чем я.