— Наверное, подохла. Моя ведь тоже из-за запора… — Тут Такэо вспомнил, что как раз об этой умершей птичке писал для «Мечтаний». Если не отправить рукопись в понедельник, она не поспеет к сроку. Пожалуй, о птичке Какиути тоже стоит написать. «У сидящего в соседней камере поэта К. есть птичка-рисовка…» Вдруг ему вспомнилась подохшая птичка Оты — лиловые лапки, закрытые глазки… И тут же перед глазами возникло болтающееся в петле тело Сунады, чётко, в мельчайших подробностях он увидел, как вращается его багровое, с выпученными глазами лицо. Ещё вчера этот человек утешал Оту, который слонялся по спортплощадке и ныл, что его птичка умирает: «Да ладно, не волнуйся, я тебе свою подарю», а сегодня его уже нет в живых. Такэо попытался отследить взглядом обычную траекторию движения Сунады. Возле бетонной стены, к которой тот всегда прислонялся, медленно, аккуратно переставляя ноги, прохаживался Карасава. Уже одно это — присутствие у стены Карасавы и отсутствие Сунады — разительным образом меняло характер пространства: вчера это была одна спортплощадка, сегодня — совсем другая.
— Интересно, как там рисовка Сунады?
— Надо же, я ведь тоже как раз об этом подумал.
— Не знаешь, её передали Оте?
— Представления не имею…
— Хорошо бы передали. И Сунада будет там доволен.
«Там?» — вздохнул Такэо. Ему вспомнился спор, который они с Карасавой вели со вчерашнего вечера, и на залитую солнечным светом площадку будто вдруг опустился тёмный занавес. Он внимательно посмотрел прямо в глаза Какиути.
— Знаешь, я давно хотел тебя спросить. Когда ты говоришь «там», что ты имеешь в виду?
— Ну… — Какиути смущённо отвернулся. — Не знаю… Я о таких мудрёных вещах никогда не задумывался.
— И всё же… — настаивал Такэо, не спуская глаз с собеседника. — Не может быть, чтобы ты об этом не думал, ты же христианин.
— Ну, христианин-то я липовый. Всякие такие премудрости не для меня.
— Но ведь в твоих стихах меня всегда восхищает именно глубина мысли. Вот к примеру…
— О нет, нет… — поспешно запротестовал Какиути. — В последнее время мои стихи никуда не годятся.
Они замолчали. Из высокой, ослепительно сияющей синевы вниз на землю струились солнечные лучи. Казалось, стоит получше прислушаться и услышишь, как они падают, дробясь в воздухе. Карасава мерными шагами, словно отсчитывая секунды, вышагивал вдоль стены. По ту сторону, над крышами небоскрёбов, безмятежно болтались в воздухе три красных рекламных шара. «Большая весенняя распродажа». Надзиратель, зевнув, посмотрел на наручные часы. Вроде бы мирная картина. Но на неё неотвратимо надвигалась тень смерти.
Такэо почувствовал, как откуда-то
Такэо: Если честно, я боюсь смерти.
Какиути: А как же её не бояться?
Такэо: Ужасно всё время ждать.
Какиути: Да, самое страшное — ожидание. Поэтому лучше самому нанести смерти встречный удар.
Интересно, откуда у Какиути возникла эта идея о «встречном ударе»? Когда он придумал, что при приближении смерти человеку остаётся одно — изловчиться и напасть на неё самому?
— Помнишь, ты как-то говорил, что смерти надо нанести встречный удар?
— Да? Пожалуй, что-то такое было…
— Скажи, откуда у тебя возникла такая идея?
— Ну… — Какиути довольно прищурился и подставил лицо солнечным лучам. — Знаешь, я тогда хотел полюбить Иисуса. Не поверить в Него, а полюбить. Да, пожалуй, так будет точнее. Я долго молился, надеясь, что во мне пробудится любовь к Нему. До того времени я около года усердно читал Библию, но это не помогло мне полюбить Его. Тогда я стал молиться целыми днями с раннего утра до поздней ночи. И вот однажды, помню, холод был такой, что до костей пробирало, и, если сидеть не двигаясь, можно было запросто окоченеть, мне даже казалось, я уже превратился в ледышку… Но я не сдавался: не завтракал, не обедал, сидел неподвижно и молился. Однако никакого откровения мне не было, а тут и вечер настал, стемнело, пошёл снег. Я всё молился и молился, наверное, несколько раз терял сознание. И наконец дождался… Где-то в глубине моей души, словно подземный гул, прозвучал голос: «Дитя моё, нанеси смерти встречный удар…» Я услышал его не ушами, а каким-то внутренним слухом. Наверно, тогда-то я и научился любить Христа.
— А ты не ощутил при этом, ну, как бы боли? — Такэо выставил на солнце тыльную сторону руки и стал внимательно изучать её, словно пытаясь отыскать давние шрамы, но ничего особенного не обнаружил.
— Да нет вроде бы… — с несколько озадаченным видом ответил Какиути.
— Считай, что тебе повезло. Помнишь о так называемом борении в Гефсиманском саду? Иисус молился, исходя кровавым потом. Наверняка он ощущал тогда боль во всём теле. Даже Иисус тосковал и скорбел перед лицом смерти. А если уж Он боялся смерти, то что говорить о нас?
— Но тогда Он тоже был всего лишь слабым человеком…
