Для середины мая вечер довольно зябкий. Во время землетрясения на Хоккайдо моя комнатка ходила ходуном. Интересно, где была ты в это время? Как странно, правда? Я сотрясаюсь вместе с тобой. Здесь во время землетрясения жутковато. Убежать-то даже в самом крайнем случае нельзя. Но на этот раз мне было всё равно. Ведь со мной ты.
Мать принесла мне розы. Она выращивает их в своём саду в Хаяме. Крупные цветки бархатисто-красные и кремовые. Они прекрасно смотрятся вместе, и глава новой школы икэбаны, Такэо, составил отличную композицию. А как ты думаешь? Взял цветы и ткнул в банку из-под растворимого кофе. Поскольку ваза того и гляди упадёт в силу своей крайней малости, я непочтительно зажал её между Большим католическим словарём и Библией. Чем не авангардная икэбана?
Как замечательно они пахнут! Воздух вокруг стал сладковатым и каким-то вязким, в душе тоже — душистая вязкость. Вот в такой обстановке сижу и читаю твоё письмо.
Надо же, оказывается, собирая материалы для своей дипломной работы, ты занимаешься с больными рисованием! Арт-терапия. Не знал о такой. Значит, ты ещё в школе начала заниматься масляной живописью? Неудивительно, что ты так хорошо рисуешь. Ты нарисовала мою комнату — как ты её себе представляешь. Европейская и японская комнаты получились почти точно, ну, в общих чертах. Да-а, а вот стены и окно выглядят у тебя как-то странно. Как будто в средневековом европейском замке. Ну, может, так и лучше, будит воображение. Вытащишь из стены камень, а за ним — тайный ход, внизу под окном — широкая река. Прекрасно! Отныне я буду видеть свою камеру именно такой, как ты её изобразила. Сила твоего воображения изменила мою реальность.
Как пахнет розами! Запах матери.
Я младший ребёнок, последыш, у нас с матерью сорок лет разницы, так что сейчас ей уже около восьмидесяти, совсем старуха. Старые люди любят поговорить о прошлом. Мать тоже. Она всегда приходит в благодушное настроение, когда говорит о прошлом, и я слушаю её, улыбаясь.
Я долго заблуждался относительно своей матери. Когда я был ребёнком, она преподавала родную речь в женской гимназии, днём её часто не бывало дома, и мне она казалась совершенно чужим человеком. Ну, во всяком случае, она явно была не из тех матерей, которые целыми днями возятся со своими отпрысками. Она придерживалась строгих правил и всегда бдительно следила за тем, чтобы я правильно воспитывался, но при этом была чрезвычайно скупа на простые человеческие чувства. Никогда не плакала и не жаловалась, а я воспринимал это как отсутствие женственной мягкости и проявление властности натуры. У меня есть записки, которые называются «О зле», там я описываю всю свою жизнь от рождения до совершения преступления, так вот, даже когда я их писал, я думал так же. И только в последнее время стал понимать мать. И научился ей сочувствовать, ведь ей было так тяжело: она одна вырастила троих сыновей, да ещё дала им возможность получить высшее образование.
Сегодня мать со смехом рассказала мне о том, как во время войны, когда нечего было есть, она выпрашивала в рыбной лавке требуху, вываривала её до такой степени, что даже кости становились мягкими, и подавала к рису на ужин, как пробиралась на территорию императорской виллы, потихоньку выкапывала там луковицы ликориса и варила их, от чего у нас был постоянный понос. Да, в те времена мы жили, мягко говоря, впроголодь. Главное воспоминание моего детства — постоянный, неутолимый голод, и теперь мне понятно, что все силы матери были направлены на то, чтобы как-то наполнить наши пустые желудки. Да, жизнь у неё была нелёгкая, и я искренне сочувствую ей.
Одно время мать и старший брат ссорились из-за отцовского наследства, и я был уверен, что причина в материнской скупости, но теперь я готов оправдывать её, ведь она не могла кормить всех нас на зарплату учительницы гимназии. Впрочем, «оправдывать», наверное, не совсем подходящее слово, в нём есть некоторая самонадеянность: я словно беру на себя право судить её. Правильнее будет сказать, что теперь я готов понять и принять тот образ жизни, который вела мать.
По мере того как менялось моё отношение к матери, мне становилось всё труднее перечитывать свои записки «О зле». Поэтому я сунул их куда-то в ящик комода, и они там до сих пор валяются. Когда я их писал, я ненавидел мать и братьев, но теперь всё по-другому. Герой этих записок, то есть «я», изображён крайне односторонне, и мне захотелось написать что-то вроде продолжения, описать свою жизнь в тюрьме, но выполнить это чрезвычайно трудно. Во-первых, потому, что у меня уже нет времени, а во-вторых, из-за этой пресловутой «двойной цензуры». Я могу писать только, так сказать, тщательно отфильтрованные произведения, типа тюремного дневника, который печатается в «Мечтаниях». Жаль, конечно, но это предел возможного.
Ах да, ещё мать рассказывала о маринованных хамабофу. Я в детстве очень их любил, но никогда не знал, что она сама ходила за ними к морю. Так приятно, когда она вспоминает всякие истории из моего детства! Начинаешь ощущать полноту жизни.
