Утром ходил в парикмахерскую. Бреют наголо у нас бесплатно, а я всегда делаю самую простую стрижку за пятьдесят йен. Самое приятное в посещении парикмахерской — возможность как следует разглядеть свою физиономию. Ведь в комнате-то зеркала нет. Правда, его выдают, когда бреешься, но оно такое маленькое, что всё лицо не вмещается. Поэтому, попав в парикмахерскую, прежде всего начинаю досконально изучать своё лицо.
Мне всё кажется, что я молодой, а в зеркале — лицо пожилого человека. И то, ведь мне уже тридцать девять. В твоих-то глазах я, наверное, вообще старик стариком. Мне захотелось проверить, как я выгляжу, когда улыбаюсь, и я нарочно стал говорить парикмахеру что-то смешное. Да-а, ну и улыбочка у твоего Такэо…
Впрочем, кому теперь нужна эта моя улыбка, что она может изменить? Я попал сюда в двадцать четыре года, так? Здесь я старожил и, когда разговариваю с молодёжью, строю из себя человека умудрённого жизнью, а ведь на самом-то деле весь мой житейский опыт исчерпывается двадцатью четырьмя годами. Невозможно себе представить, как я вписался бы в человеческий коллектив с его сложными взаимоотношениями, если бы вдруг теперь, в нынешнем моем возрасте, вышел на волю.
Итак, продолжим. Есть тут один дядя, по имени Тамэ, он сидит здесь даже дольше, чем я. Страшный сплетник, но человек жизнерадостный и общительный, ужасно любит рассказывать о том, как отбывал прежние сроки. Какое-то время его соседом по камере был приговорённый к пожизненному заключению. Он, так же как и я, попал в тюрьму двадцатилетним, просидел двадцать лет и за особое прилежание в труде был освобождён. (Это называется условное досрочное освобождение. По ныне действующему в Японии законодательству даже приговорённый к пожизненному заключению за хорошее поведение может в виде особой милости попасть под амнистию.) Но, пробыв на воле всего три дня, он вернулся в тюрьму. Прямо на глазах у полицейского украл велосипед, и его тут же арестовали. Причём, какое бы преступление он ни совершил, ему в любом случае было обеспечено пожизненное заключение. Так вот, когда Тамэ спросил его, почему он так глупо себя повёл, тот ответил: «Сорокалетнему человеку с опытом двадцатилетнего на воле нечего делать».
Боюсь, что и со мной случилось бы нечто подобное. Выйди я на волю, я тоже, наверное, растерялся бы — ведь слишком о многом я не имею никакого представления — и быстро вернулся бы обратно, поняв, что мне нет места в нормальной жизни. Внешне я постарел, а внутри — всё тот же юноша. Десять лет для человека на воле и те же десять лет для меня — далеко не одно и то же. Вот какие мысли одолевали меня, когда я смотрелся в зеркало.
