Кое-как справившись со сломанной ручкой, распахиваю окно. В комнату вливается бледное сияние, мелкий снег прилежно устилает землю, искрясь в свете ртутных ламп. Он проявляет такое усердие, что скоро уже и гималайская криптомерия пригибается к земле совершенно белой кроной. Во внутреннем дворике арестанты лопатами разгребают дорожки, их причудливые тени нарушают белизну снежного пространства.
Забравшись на стол, смотрю в сторону города. За бетонной стеной, украшенной пухлой шапкой снега, неожиданно ярко сияют неоновые огни торговых кварталов, — городу всё нипочём, живёт своей обычной жизнью. Из расположенной неподалёку начальной школы доносятся звонкие детские крики: похоже, дети затеяли игру в снежки. Движение, наверное, небольшое, во всяком случае, обычного грохота скоростной магистрали сегодня не слышно. Зато очень хорошо слышны электрички, будто они проносятся совсем рядом. За бетонной стеной самый обыкновенный город, люди, в нём живущие, и представить себе не могут, что по другую сторону этой ровной гладкой стены — совсем другая, странная жизнь с ежедневными обходами, поверками, жизнь одинокая и отрешённая, замкнутая на себе.
Надзиратель, делающий обход, уже в соседней камере. Его очередь следующая. Такэо спрыгивает со стола и, откинув крышку стульчака, начинает мочиться. Переполненный мочевой пузырь постепенно опоражнивается, вызывая состояние, близкое к блаженству. Вдруг он чувствует на себе чей-то взгляд.
— О-о, какое блаженство! — говорит Такэо и нарочно направляет струю в середину унитаза, чтобы звук был погромче.
Ясно, что кто-то подслушивает и подглядывает у двери. Причём уже давно, а значит, не просто так.
— Кусумото, — раздаётся голос Таянаги.
Такэо вздрагивает всем телом, изображая испуг. Он нарочно делает вид, будто его застали врасплох, зная, что Таянаги это приятно.
— Слушаюсь, — отвечает он, как положено арестанту.
— Из медчасти принесли лекарство. Принимать через полчаса после еды. Но, наверное, уже поздновато.
— Слушаюсь.
Скрежет ключа в замке. Похоже, что у Таянаги есть какой-то свой секрет в открывании дверей, во всяком случае, ключ у него поворачивается с особенно коротким и резким скрежетом. Дверь быстро распахивается, и надзиратель тут же бдительно становится в исходную стойку.
— Как самочувствие?
— Значительно лучше.
— Обед съел весь. Но, пожалуй, тебе лучше лечь, а то ты давно уже кружишь по камере. Раз у тебя постельный режим, значит, надо лежать.
— Слушаюсь.
— Неси сюда кружку с водой. Выпьешь лекарство.
— Прямо сейчас?
Таянаги неодобрительно заморгал, мол, зачем задавать глупые вопросы. Такэо собирался, взяв лекарство, бросить его потом в унитаз, но делать нечего: засунув в рот положенную ему на ладонь таблетку, он запил её чистой водой.
— Так, теперь следующее. — Скомкав левой рукой пустой пакетик из-под лекарства, Таянаги резким движением поднёс к лампе клочок бумаги и, прищурившись, прочёл:
— К тебе посетитель. Э-э… женщина… Правда, у тебя постельный режим, так что тебе, пожалуй, лучше не вставать… Что скажешь?
— Нет-нет, я встречусь с ней, — слишком поспешно, будто испугавшись, ответил Такэо.
Как он и предполагал, Таянаги довольно зацокал языком:
— Ну да, услышал про бабу, сразу и хворь как рукой сняло. Э-э… Как там её, такое имя, не сразу прочтёшь: Ёсико Касуми, а может, Рёко Касуми, не поймёшь.
— Тьфу, пропасть, — расстроился Такэо. Он-то думал, что это Эцуко Тамаоки, а оказалось, это та самая тётка из «Общества утешения заключённых». Но ничего не поделаешь.
