В последнем классе средней школы Андо провалился на выпускном экзамене, и в школу вызвали отца. Тот сходил к парикмахеру, облачился в новёхонький, с иголочки костюм и отправился в школу, где ему сообщили не только о плохой успеваемости сына, но и о его едва ли не худшей посещаемости, предложив подумать о переводе мальчика в другую школу. Отец вернулся домой в чрезвычайно дурном расположении духа и заявил: «У меня за плечами только шесть классов, вот они и измываются. Да пропади она пропадом, такая школа». И в апреле Андо отправили в тренировочный лагерь, который находился в горах префектуры Гумма. Там была крошечная деревянная казарма, вмещавшая около двух десятков подростков, начальником школы был пожилой отставной военный. Утром все чинно рассаживались в зале для занятий, после обеда шли на полевые работы, в дождливые дни проводились тренировки по кэндо и дзюдо. Андо не умел сидеть на коленях как полагается, и во время занятий у него страшно болели ноги, на полевых работах над ним все насмехались, потому что физически он был слабее других мальчиков, в большинстве своём деревенских. Бежать из этой глуши, куда даже автобусы не ходили, тоже было невозможно, и в какой-то момент он понял, что единственный выход — заболеть. Он стал пить сырую воду, чтобы вызвать понос, не накрывался ночью одеялом, чтобы простудиться, но такие болезни быстро проходили. Однажды, собравшись с духом, он во время работ подлез под падающую пихту, и ему расшибло плечо. Его положили в больницу медицинского университета в Маэбаси и там, помимо перелома ключицы, у него обнаружили туберкулёз лёгких.
Год, проведённый затем в санатории у подножья горы Асама, был самым безмятежным в его жизни. В ту пору, когда на голых лиственницах лопнули почки и они быстро зазеленели, Андо неожиданно навестила мать. Она сказала, что живёт сейчас неподалёку на вилле Тигатаки, и познакомила его с новым мужем. Им оказался вовсе не тот студент Токийского университета, как много раз рисовалось в его воображении, и всё же её муж выгодно отличался от его грубого торговца-отца, он приветливо улыбался и имел весьма галантные манеры. Он сказал, что видел Андо ещё школьником в форме с украшенным золотым позументом воротничком, то есть получалось, что они с матерью познакомились задолго до того, как она развелась с его отцом. Летом мать часто навещала его вместе с мужем и каждый раз приносила какие-нибудь гостинцы. Но фрукты, как правило, портились, а книги покрывались пылью. «Может, тебе ещё что-нибудь нужно?» — спросила мать. Он ответил: «Денег» — и стал плакаться на свою тяжёлую жизнь в лагере. Мать заплакала и оставила ему конвертик с большой суммой денег. В конце лета мать с мужем перебрались в Токио. Её муж сказал на прощанье: «Выздоровеешь — приезжай» — и оставил ему визитную карточку, на которой значился их адрес: «Хонго, ул. Мотомати». Это было всего в десяти минутах ходьбы от дома его отца на улице Суэхиро в районе Канды.
Скоро лиственницы стали желтеть, а потом и вовсе осыпались, и в горах наступила зима. Вокруг санатория были только голые деревья и сухая трава, солнечные лучи бесцеремонно вторгались в палату. Многие из пациентов клиники, которая и раньше была заполнена едва наполовину, подались в более тёплые места, остались только несколько стариков, которым лень было двигаться с места, и он, Андо. Старики целыми днями сидели у телевизора или просто зевали, а после ужина сразу же ложились спать, его же такое бесцельное времяпрепровождение тяготило. Заскучав, он стал подумывать о возвращении в Токио, но понимал, что отец ни за что не примет его. Когда его должны были перевести из больницы Маэбаси в санаторий, отец ограничился открыткой с наставлениями, он ни разу не навестил его и даже не прислал ни одного письма.
Зима выдалась затяжной. Когда в газетах появились фотографии расцветшей в Токио сакуры, у Асамы ещё белел снег, тропинки были скованы льдом, деревья в лесу были однотонно бурого цвета. Однажды, когда Андо вышел прогуляться, ему на глаза попался автобус, идущий до станции, и он неожиданно для самого себя вскочил в него. Заглянув в кошелёк, он обнаружил там несколько полученных от матери конвертиков. Доехав до станции, он без всяких колебаний купил билет до Токио.
В Токио было тепло, по улицам шли легко одетые люди, и его облачённая в пальто фигура казалась нелепой и провинциальной. Большую часть денег он потратил на модную демисезонную одежду, потом отправился кутить в давно знакомые ему Асакуса и Уэно, провёл ночь в Санъя и в результате остался без единого гроша. На следующее утро с раскалывающейся с похмелья головой он вышел на станции Окатимати и, дойдя пешком до улицы Суэхиро, быстро прошёл мимо родного дома и стал подниматься по задней лестнице храма Канда-мёдзин, в котором часто играл в детстве. У него кружилась голова, его подташнивало, по всему телу разливалась невыносимая усталость. Когда он добрался до самого верха лестницы, всё его тело было покрыто испариной, от тепловатого пота резало глаза.
