паводок смыл следы, по которым это можно было бы вычислить — так что я
просто направил коня через луг на северо-восток, вслед за собственной
тенью.
— До чего мерзкие типы, — заметила Эвьет. — Фактически, они утопили
собственного отца!
— Дали ему утонуть, а это не одно и тоже, — уточнил я. — Хотя…
припоминая, как все это было… знаешь, я, пожалуй, не поручусь, что
Жеан не помог старику упасть. И тем не менее, это не самый мерзкий тип,
какого мне доводилось встречать. Он еще достаточно благороден, -
усмехнулся я.
— Жеан?! Благороден?!
— Ну да. Он ведь не столкнул туда же еще и брата. И даже, напротив,
удержал Жакоба от безрассудного прыжка в воду. А ведь, попытайся Жакоб
спасти старика — и, очень вероятно, утонул бы сам. И Жеану досталось бы
все наследство, а так — только половина.
— То есть, по-твоему, не убить родного брата из-за денег — это уже
достоинство?
— На фоне людей, поступающих иначе — очевидно, да.
— Жуть. Я, конечно, знаю, что такое бывает. Но мне трудно
представить, как это можно — убить собственного брата. Я, положим, не
испытывала особой любви к Филиппу. А уж тем паче к Женевьеве, о которой
я и сейчас скажу, что она — дура, у которой на уме были одни платья и
кавалеры. Хоть и считается, что о покойниках нельзя говорить плохо…
— Что, между прочим, весьма глупо, — заметил я. — У живого еще есть
шанс исправиться, но покойник лучше точно не станет. И даже обидеться он
не в состоянии…
— Хм, дельная мысль, — оценила Эвьет. — Так вот, как бы я ни
относилась к старшему брату и сестре, но убить — это в голове не
укладывается!
— Ну, на самом деле нет никакой разницы между убийством брата и
убийством, скажем, соседа. Или любого другого, кого ты хорошо знаешь. Я
не хочу сказать, разумеется, что можно оправдать убийство из-за денег.
Но если некто — мерзавец, заслуживающий смерти, он заслуживает ее вне
зависимости от того, с кем он состоит в родстве. Кровное родство вообще
не имеет никакого значения…
— Ну, тут уж ты хватил лишнего, — не согласилась Эвьет.
— Ты говоришь так потому, что все наше общество устроено иначе. Оно
возводит родство в абсолют, определяя им и положение на социальной
лестнице, и отношения между людьми. Но ведь в этом нет ни капли здравого
смысла. Имеют значения лишь личные качества человека, и гордиться можно
только собственными заслугами, а не поколениями своих предков. Я
понимаю, тебе это трудно принять — ты сама родовитая дворянка, и тебе
кажется оскорбительной сама мысль, что какой-нибудь простолюдин может
быть ничем не хуже тебя…
— Ну почему же. Ты ведь не дворянин, а мы с тобой нормально
общаемся. Но все-таки, Дольф… ты не совсем прав. Я согласна, что дурак
не станет умнее из-за богатой родословной. Скорее, наоборот — напыщенный
осел еще хуже, чем просто осел. Но в то же время — дворянину важно не
опозорить свой род. Это дополнительная причина, удерживающая его от
дурных поступков. А если бы, как ты говоришь, кровное родство ничего не
значило…
— Что-то незаметно, чтобы страх за честь своего рода удерживал от
убийств, предательств, лжесвидетельств и всего прочего, — усмехнулся я.
— Карл Лангедарг — один из самых знатных дворян в Империи, не так ли? И
все его главные приспешники тоже не последнего рода, — разумеется, все
то же самое относилось и к Йорлингам, но я не стал заострять на этом
внимание. — Скорее уж наоборот, желание возвысить свой род, зависть к
более знатным и презрение к менее родовитым толкают на преступления там,
где у человека, свободного от кровных предрассудков, не возникло бы и
мысли о злодействе. Да и вообще, добродетель, основанная на страхе,
стоит недорого. Страх не хранит от злодеяний, а лишь побуждает совершать
их в тайне. По мне, так уж лучше, когда зло творится в открытую — так
ему хотя бы легче противостоять. Есть лишь один страх, который
действительно имеет значение…
— Страх перед божьим судом?
— Не-ет, — рассмеялся я. — Судя по тому, сколько грехов на душе у
священников, этот страх — наименее действенный из всех. Люди, даже если
на словах они утверждают обратное, вообще куда более склонны верить
конкретным и зримым угрозам, нежели страшным сказкам, не имеющим никаких
доказательств. И, между нами говоря, в чем-в чем, а этом они правы.
Опять же церковники, не желая распугать свою паству, оставили лазейку в
виде возможности искупить почти любой грех покаянием — что
обессмысливает всю затею. Нет, страх, о котором я говорил — это страх
потерять самоуважение.
— Ты имеешь в виду совесть?
— Нет. Совесть, мораль и все такое прочее опять-таки навязываются
человеку обществом. Ему с малолетства вдалбливают "делай так и не делай
этак", причем не только не объясняя "а почему, собственно?", но и очень
лихо меняя местами эти "так" и "этак" в зависимости от ситуации. В
результате противоречивая и очень часто нелепая система догм и правил
либо вовсе отвергается, либо принимается некритически и в итоге все
равно не работает. Уважение не может строиться на догмах, уважение -
всегда результат размышления… Совесть — это всегда "что обо мне
подумают другие?" Даже если человек уверен, что другие не узнают о его
