Кто-то принес мой пояс и вручил главному. Изучив вещи, он подтвердил: «Качак». Затем приблизился и показал на мои плавки. Я похлопал себя руками по талии, показывая, что ничего не прячу. Турок резко придвинулся ко мне и снова указал на плавки жестом, который ни с чем нельзя было спутать. Я понял: он требует, чтобы я их снял. Женщины, подчинившись короткому приказу главного, вернулись в свои хижины. Они хотели знать, обрезан я или нет. Это был мой настоящий паспорт, более важный, чем тот, который они не могли прочесть. Главный произнес одно слово: «Гяур». Неверный. Два крепких турка подошли и жестом приказали следовать с ними. Осторожно ступая босыми ногами, я шел по колючей каменистой дороге. Была мысль попросить их об обуви и глотке воды, но я отбросил ее: вряд ли мне, как гяуру, полагается милосердие.
Дети бежали за нами с криками: «Тарзан! Тарзан!» Я, должно быть, выглядел как дикарь, — покрытый грязью, с царапинами и ранами, полученными, когда продирался сквозь кустарник, в одних жалких плавках. Но, несмотря на голод и физическое истощение, я чувствовал себя счастливым. Жив! Толпа крестьян привела меня на турецкую погранзаставу. Там переодели в солдатскую форму. Затем надели наручники, отвели в маленькую кофейню и покормили. А позже отправили на джипе — дальше от границы, в город Карс.
Вскоре я сидел в кузове обычного грузовика, который перевозил местных жителей между соседними селениями. Конвоировал вооруженный охранник, обычный солдат, парень с простым лицом, который, похоже, рассматривал всю эту историю как повод для выезда куда-нибудь. Он переговорил с местными жителями обо мне. Единственные слова, которые я понял «качак» — беглец и «рус» — русский. Здесь уже не чувствовались тревога и подозрительность, с которыми довелось столкнуться в первом селении. Чужой, «гяур», но одетый в обычную солдатскую форму без знаков различия, я, видимо, стал для них просто человеком. Один из крестьян, улыбнувшись, протянул мне сигарету. Другой дал горсть мелких монет. Солдат отвернулся.
Мы ехали по пыльной дороге, петлявшей вдоль берега, окаймленного горами, в город Карс, первый большой военный аванпост на границе. Грузовик остановился возле огороженного строения, и мы с моим стражем слезли.
Провели в пустую комнату, вся обстановка которой состояла из нескольких расшатанных стульев, конторского стола с телефоном и турецким флагом сзади него. На стене висел засиженный мухами портрет Ататюрка, основателя новой Турции. Комната, нагретая утренним солнцем, была полна этих насекомых, которые набросились на мои расцарапанные ноги.
Солдат встал по стойке смирно, когда вошел офицер. Тот коротко взглянул на меня, сел за стол и взял трубку телефона. Потом долго говорил с кем-то на другом конце провода. Он часто повторял два слова — «качак» и «джасус». Значения второго слова я пока егце не знал.
Когда офицер окончил разговор, он вынул из кобуры пистолет, положил рядом с собой на стол и зажег сигарету, устремив на меня жесткий, далекий от дружелюбия взгляд. Постукивая пальцами по столу, он смотрел, пуская клубы дыма и не произнося ни слова. Это продолжалось несколько минут.
Я вскочил со стула и начал отгонять мух, показывая офицеру, что мне нужно чем-то прикрыть ноги.
По непонятной мне причине, это привело его в раздражение. Он начал что-то говорить мне по-турецки скороговоркой, потом встал из-за стола, размахивая пистолетом перед моим носом и повторяя слово «джасус». На мгновение показалось, что он ударит меня. Я улыбнулся ему и снова показал на свои ноги.
Турок успокоился, опять сел за стол и странно посмотрел на меня. Мое молчание и отсутствующая улыбка, должно быть, привели его к мысли, что перед ним слабоумный. Офицер положил пистолет на стол и сделал еще один звонок.
Примерно через час, который прошел для меня будто в забытьи, появился смуглый человек, высокий, с крепким телом горного жителя. Его первое слово было «Здравствуйте» на ломаном русском. Я ответил. Теперь все выяснится. Он спросил мое имя. Я ответил.
Следующий вопрос: «Кто тебя послал?», я попросил повторить. Мне потребовалось время, чтобы осознать его. «Никто, я беженец, переплыл границу. Ищу политического убежища». Офицер снова вскочил, выкрикивая: «Джасус! Джасус!» Я посмотрел на переводчика, ожидая объяснений. «Ты — шпион», — сказал смуглый человек.
«Это что, шутка? Я не шпион. Дайте, пожалуйста, газету прикрыть ноги. Эти мухи меня замучили. И я хочу говорить с вашим вышестоящим офицером».
Турок издевательски захохотал, снова вскочил из-за стола и навис надо мной, выкрикивая что-то угрожающее. Переводчик смотрел, ничего не говоря. Я через какое-то время перестал обращать на них внимание, углубившись в свои мысли. Это, должно быть, простое невежество местных военных. Ататюрк смотрел на меня со стены с едва заметной ухмылкой.
