Оказавшись на улице, Бальтазар всей пластиковой грудью вдохнул свежий воздух. Какая прекрасная и подлинная иллюзия! Будто и не улетал с Луны. Поддавшись сомнению, он поднял голову: оранжевое полуденное солнце в тёмно-синем небе и с желтизной облака. Земля. Роскошный андроид! Видимо, его стоимость показалась несущественной в сравнении с затратами на негласный допрос.
До Института Бальтазар добрался на такси. Твёрдой рукой распахнув тяжёлые двери, он вошёл внутрь огромного округлого вестибюля. Было людно, в основном из-за лунян, прибывших сюда на разнообразных транспортах. Бальтазар ускорил шаг, жалея, что здесь нельзя сразу открыть нужную дверь, за которой его, должно быть, уже ждут. Идя по залу, как ему казалось, с черепашьей скоростью, он по обыкновению стал рассматривать величественное панно, выложенное мелкой, светящейся изнутри мозаикой. Панорама занимала все стены и захватывала куполообразный потолок.
На ней вереницы людей, держа друг друга за руки, выходили из клубящейся тёмно-серой мглы навстречу сияющему свету, ступая по его лучам, как по призрачному мосту, держащему их над бездной. Сцепленные рука к руке поколения. Мгла помещалась от входа в Институт и до середины стены, а лучи били со светлой стороны от турникетов на проходе в институтские помещения. Так сказать, обозначили для посетителей путь от тьмы к свету, из небытия и забытья в наш мир. Вдали во мгле уменьшенные перспективой виднелись мрачные, опечаленные старческие лица, седые бороды и серые жиденькие клоки волос – одни согбенные старики и корявые старухи. По мере приближения к зрителю и турникетам они всё более разгибались и молодели. Озаряемые светом, сами лучились от радости. Полные ликования, приветствовали всех распростёртыми руками. Казалось, сделай они ещё шаг, то сойдут со стены и примутся обниматься с посетителями.
На середине панно пошли ряды юношей и девушек. Свежие, молодые, стройные, они тянули за собой похожих на них родителей, которые, в свою очередь, тянули за руки своих стариков, а те – следующих. Вот одна из девушек подбадривает испуганную мать; там юнец приветливо вглядывается в суровое лицо отца… Молодёжь отворачивается от тьмы и устремляет пылающие взоры к яркому свету, протягивает ему открытые ладони. Кто ближе к свету – указывает на него другим; некоторые, что постарше и поколениями подальше, закрываются от пронзительного сияния, осмеливаясь глядеть лишь украдкой.
Дойдя до конца картины, Бальтазар усмехнулся: а здесь бы не помешал институтский сотрудник в белом халате, охраняющий вход, и ещё в каждую протянутую к нему руку вложить бы по большому тугому мешку, доверху набитому золотом. Хотя потребный мешок в руке не удержишь, да они и весь вид перекроют.
Бальтазар отметился в своём талончике, и тот высветил номер пропуска прибывшего, отобразившийся и на общей панели, потеснив вниз по очереди другие. Провожаемый завистливыми взглядами, он лёгкой походкой миновал повернувшийся перед ним турникет.
Зазвонил телефон – это был Иван Иваныч, младший историк-лаборант Института Времени. Бальтазар поздоровался в трубку и помахал ему – тот как раз спешил по коридору в его сторону. Иван Иваныч в удивлении уставился на машущего ему незнакомца, затем улыбнулся и широко развёл руками, показывая, что сперва не узнал, и, очевидно, выражая восхищение новым обликом Бальтазара. Обычно тот являлся в чём попроще, да и бывал здесь большей частью «по проводам».
Как и положено институтскому сотруднику, Иван Иваныч носил белый лабораторный халат. Историк был широк в кости и к тому же довольно толст, а потому халат тоже был широченный (даже для землянина), да ещё и расстёгнут на пару нижних пуговиц, стеснявших выпирающие телеса.
Они обнялись.
– Рад, очень рад, Бальтазарушка, – хлопая того по плечу, бормотал Иван Иваныч.
Эту ласковую форму обращения он усвоил от Дмитрия и закрепил в своём переводчике, не разобравшись в особенностях использования.
Своё же прозвище он получил от того же Дмитрия давным-давно, когда ещё ходил в аспирантах. Мол, если быстро произнести русское «Иван Иваныч», то выходит похоже на ту тарабарщину, которой Иван Иваныч звался по-настоящему.
Как-то раз Бальтазар решил назвать Ивана Иваныча по-своему, на испанский манер – Хуан Хуан, хотя эти звукосочетания решительно не походили на оригинал. И переводчик, до того безукоризненно переводивший русифицированный вариант имени, забарахлил и вместо тарабарщины выдал как есть: Хуан Хуан. Ошибся Бальтазар, ой, ошибся, а ведь знал, что даже одно «Хуан» походило в местном диалекте на то, о чём в хороших книжках не пишут. Тем более что повторы у них используются для пущей выразительности (особенно таких слов). Бальтазар объяснил свою оплошность, но Иван Иваныч всё равно сильно обиделся. Он почему-то считал, что если его знакомые луняне шпарят на интерлингве (тесно связанной с главным литературным языком Земли), то, верно, могут запомнить и его местечковое имя.
