А тут оказия вышла. После службы ему в Сомали предложили съездить. «Врачи без границ». Тамерлан сразу отвалился. У него другие планы были. Диссертация, научная работа. А у меня после службы свободного времени полно было. Успел и к родителям съездить, и по Москве погулять в день отъезда. Сижу я в самолете, а Елисея нет. Уже и ротный наш по салону прошел, и двери закрыли. Того и гляди, взлетим. Самолет военный, взлетит, как часы. Я уже весь извелся. Думал, уговорил его Тамерлан в Питере остаться. И выходило мне одному в Африке служить. А на кой мне то Сомали без Елисея?! И, главное, он же хотел поехать. Ночами не спал, готовился. Прививки все сделал. Не может быть, чтобы отказался из-за чужой диссертации. Уж не знаю, почему, но я тогда уверен был, что он приедет. Делать нечего, потопал к ротному. Так мол, и так. Опаздывает человек. Задержите рейс. А он мужик матерый. Суровый. У армейского самолета вылет по часам. И так я тогда испугался, что сейчас мы улетим, а Елисей дома останется! Сам не знаю, что на меня нашло. Вытащил пистолет, и в голову себе направил. Говорю, застрелюсь прямо здесь, если взлетим.
– И как? – не поверил я.
– Похоже, что застрелился? – саркастично поинтересовался Батя, – дождались. Папка твой из Питера ехал, да по дороге его «Сапскан» забастовщики задержали. Я из-за этих экологов три месяца в штрафной роте проторчал.
– А как же Папа?
– «Умеющий любить, умеет ждать» – непринужденность, с которой Батя процитировал Бродского, добила меня окончательно. А я-то уже привык, что большая часть его житейской мудрости выражается фразой: «Не ссы!»
– Тебя же расстрелять могли! – испугался я.
– Могли, – согласился он, – но ротный оказался мужик что надо. Он у нас в Зеленой Папке первым номером шел, пока не погиб. И если меня кто-нибудь спросит, стоило ли так рисковать ради твоего отца? Да стоило. Он понял, чего я стою. А я потом все понял, когда в декретном отпуске сидел, а Елисей сутками пахал, чтобы я заочно институт закончил. Ты три месяца орал, не затыкаясь. По одиночке мы бы не справились. Весь отдел надо мной ржал, когда с коляской на улице встречали. Один он мной гордился.
Батя надолго замолчал. Я тоже не знал, как реагировать на услышанное.
– А почему мне раньше никто об этом не рассказывал? – спросил я растерянно.
– Так разговор-то взрослый, – вздохнул Батя, – а с тобой лет с тринадцати нормально поговорить уже не получалось. Это и понятно. Ты растешь, у тебя своя жизнь. Скоро вот, съедешь.
– В тюрьму я съеду, – буркнул я, опуская голову.
– Не ссы! – настоятельно порекомендовал Батя, – все решим. Надо только Лёху в системе «Россиянин» легализовать. А потом заявление напишет об утрате физических документов.
– Но это же незаконно! – я понизил голос, – никто не согласится!
– Если бы я отступал каждый раз, когда слышал «НЕТ», – усмехнулся Батя, – вас с Елисеем в моей жизни бы не было.
Он вновь полез за телефоном. Но на полпути обернулся ко мне.
– Но «нет» все равно значит «НЕТ»! Ты понял?
Да понял я, понял!
Отпуская нас из больницы, тётя Анжелика объяснила, как управлять коляской, как менять колеса, если мальчик захочет заняться спортом или танцами. На прощание сунула Папочке увесистый каталог, который мы с царевичем всю обратную дорогу рассматривали на заднем сиденье. Все цены здесь были указаны в рублях и юанях. Вот уж не думал, что лыжи для инвалидной коляски так дорого стоят! И только один вариант. Колясок, наоборот, было много. На любой вкус и кошелек. От простеньких, с одинарными колесами, до сложных моделей с программным управлением, навигатором, «шагающих» по лестницам. А самые навороченные позволяли парализованным людям ездить стоя. Пока Батя изучал экзоскелеты и автомобили, как для самих инвалидов, так и для провоза коляски, которые шли в самом конце каталога, Папа рассказывал, что у Алеши не все так плохо. Ходить он может, если понемногу. Ему во время операции в сустав залили какой-то гель, который временно заменит естественную жидкость и разрушенный хрящ. Опять же, ноги у мальчика не парализованы. И все же настоятельно рекомендовал протезирование.
