— Бать, ну чё ты смеешься? — обиделся сынок. — Бобра помнишь? Ну, Мишку Прокофьева? У него еще двух передних зубов нет. Алика сын. Вспомнил? Вот. Он туда полез, чуть башку не прострелили. А потом его всего обсыпало, месяц волдыри сводил.
— Ты поспорь еще с отцом! — пристукнул хлыстом по сиденью Михаил Григорьевич. — От кого только понахватался? Живо кнутом схлопочешь. А лесопилка твоя уже с декабря не работает. Сброс тогда в речку какой-то был, вся рыба подохла. Нас-то чего из-за нее переселять? В селе, я тебе говорю, станцию сортировочную организовать собирались. Чтоб комвнешторговцы сначала все туда свозили, а потом уже на Базу отправляли по надобности.
— Да ну тебя, — отмахнулся парень и перевернулся на другой бок. — Девушка, вы б плащ сняли, а то жарко же.
— Глухая она и немая, — ответил я за неподвижно сидевшую Илор. — Пусть так сидит, зато не простынет.
— Жена? — полюбопытствовал Михаил Григорьевич.
— Бог миловал, — усмехнулся я. — Друга моего родственница. То ли троюродная тетка, то ли четырехъюродная сестра. Седьмая вода на киселе. А я сейчас без работы кантуюсь, вот он и предложил ее в Еловое проводить. До родни, значит, на лето. А что глухонемая, не предупредил, нехороший человек.
— Эх, молодежь, — вздохнул возница. — Я вот сколько своему уже талдычу: «Жениться тебе, Серега, пора. Может, хоть остепенишься». А он, паразит, смеется только.
— Ага, разбежался, — пробурчал закрывший глаза Серега. — Щас!
Оставив позади заросшие кривыми елками гранитные склоны, обоз выехал на заболоченную низину. Недавний паводок размыл метров семьдесят дороги, и теперь лошади месили подсохшую на солнце грязь. По обеим обочинам были навалены мешки с песком, и, если слева от дороги вода уже сошла, то справа высокая трава едва торчала из мутной лужи.
— Едет кто-то, — приложил ладонь ко лбу Михаил Григорьевич.
Его сын нехотя сел на мешках и положил на колени вытащенную из-под рубахи двустволку.
— Охотники едут, отбой, — проскакал в хвост обоза конный охранник.
Серега зевнул, но ружье убирать не стал. Оно и правильно: хоть место для засады неудачное — укрыться негде, — но дорога уж больно близко к заводи подходит. Мало ли кто вынырнет. С ружьем спокойней.
Едва разминувшись с нашей телегой, мимо проехала бричка с двумя загоревшими до черноты охотниками. И когда только успели так поджариться? Не специально же на солнце вялились. Вон, сейчас камуфляжные панамы как надвинуты — лиц почти не разглядеть. Правду, видно, говорят: летом солнышко у нас дюже активное.
— Чего настреляли? — окликнули их с ехавшей за нами телеги.
— Синьков дюжину и сугробников трех. — Один из охотников похлопал по расстеленным позади шкурам с серовато-стальным мехом.
— Сугробников? Где нашли? — заинтересовался шкурами дородный купец.
— В берлоге тепленькими взяли.
— Сколько за шкуры хотите?
— По полторы сотни за каждую.
— Сколько?! — Одним словом купец прекрасно смог выразить свое недоумение изрядно завышенной ценой.
— Шкуры не порченые, в глаз били, — невозмутимо объяснил намотавший на руку вожжи охотник.
Купец, крякнув, спрыгнул в дорожную грязь, подошел к бричке и начал мять в руках шкуры. Мягкий и несвалявшийся по летнему времени мех серебром заструился в солнечных лучах. Это за выделку зимней шкуры мало какой умелец возьмется, а летом у сугробников мех шикарный. Только не найти их летом, лишь одиночки и остаются летовать. Стаи на север уходят.
— Какие-то шкуры у вас потертые, — вслух засомневался купец. — Больше девяноста не дам.
— Эта, может, и потертая, — не стал спорить охотник. — Самка потому что. Остальные нормальные. Если все возьмете — тридцатку скину.
— Ха! Три шкуры — это уже опт. Триста сорок пять за все.
— Не смешите мою лошадь! — возмутился показывавший купцу шкуры охотник и сдвинул панаму на затылок. — Скупщик в Форте без разговоров четыре сотни отвалит.
— До Форта еще ехать и ехать. А мои денежки — вот они.
— Бать, а бать, — почесал короткостриженый затылок Серега. — Приценись к синькам.
— Зачем еще?
— В том месяце Лигу на Базу пустили. Им продадим, бабы ж цены деньгам не знают.
— Нужны они им, — засомневался Михаил Григорьевич. — Да и стухнут…
— Не стухнут — зажарим и съедим, — загорелся Серега. — А бабам перья впарим. Мне Борька Ефимов — это тот, который с братками тусуется, — рассказывал, что на оперенье стрел лучше всего перья синьков подходят. О! Сестры не возьмут, через Борьку браткам сдадим.
— Я тебе сколько раз говорил: держись от этого поганца подальше! — не на шутку разозлился на сына Михаил Григорьевич. — Заметут его, и всех дружков в лагерь за собой потянет.
— Да ладно, бать, не маленький. Смотри — Прохор шкуры сторговал уже. Иди быстрее.
— Вот привязался, почище репейника, — вздохнул возница. — Сам сходи, раз не маленький.
— Ну, бать… ты ж торгуешься лучше.
— Черт с тобой. Схожу, — махнул рукой Михаил Григорьевич, спрыгнул с телеги и зашагал по грязи к бричке.
