– Согласен, – отвечает он, небрежно запустив руку в свои черные волосы, доходящие ему до подбородка.
Я изо всех сил стараюсь не замечать, как они, словно нарочно, падают таким образом, чтобы сделать его еще более привлекательным – настолько, насколько это вообще возможно. Я также не обращаю внимания на то, как их кончики касаются его безупречно гладкой смуглой кожи, которую он унаследовал от своего отца-корейца.
Впрочем, большинство ониров[8] прекрасны, напоминаю я себе. Так что Джуд не один такой. Просто, будучи духом сновидений, он является одним из представителей самого красивого вида сверхъестественных существ, живущих на свете. Что ужасно несправедливо.
Хотя сама я мантикора, по сравнению с ним я чувствую себя скучной, неинтересной – так бывает со всеми, если они сидят рядом с ним. Даже Иззи в соседстве с ним выглядит немного пресной, а ведь она самая эффектная вампирша из всех, которых я когда-либо видела.
Но неважно, как он выглядит. Снаружи Джуд может выглядеть, как сладкий сон, но внутри он не что иное, как самый худший кошмар. Я не знала этого, когда подружилась с ним много лет назад, но теперь я это знаю и не позволю себе это забыть.
– Джон Китс был сложной натурой, – продолжает он этим своим низким мелодичным голосом, к которому я вряд ли смогу когда-нибудь привыкнуть. Когда мы с ним дружили, звук его голоса еще не был таким глубоким и гармоничным, как сейчас, когда он заполняет собой все пространство вокруг нас.
По моей спине пробегают мурашки, но я не обращаю на них внимания. Должно быть, это из-за того, что я сижу под самым кондиционером.
– Говоря, что он был сложной натурой, ты имеешь в виду, что он был засранцем, да? – ерничаю я, показав на стихотворение, лежащее перед нами. – Что выдало его? А не то ли, что он отказался от провозглашенной им самим любви всей его жизни, чтобы умереть в Италии, в одиночестве и нищете?
– Ты считаешь, что это делает его засранцем? – На его лице написано возмущение. – Несмотря на то, что ему пришлось уехать?
– Ему пришлось умереть, но ему вовсе не было нужды уезжать, – резко бросаю я. – Ужасно, что он оставил ее, когда они особенно нуждались друг в друге. Это почти так же ужасно, как то, что она позволила ему уехать без борьбы.
Он поднимает одну темную бровь, постукивая кончиком ручки по краю стола.
– А ты бы не позволила ему это сделать?
– Если бы я любила его так сильно, как пишет она в этом своем письме? – Я взмахиваю своим телефоном. – Я бы ни за что не позволила ему сбежать и, по сути, умереть в одиночестве. А если бы он сам любил ее, то не ушел бы так просто и не оставил ее в недоумении.
– Возможно, он полагал, что если он уедет, то убережет ее от опасности. – Теперь постукивание его ручки сделалось еще быстрее.
– От какой опасности? От заражения туберкулезом? Судя по всему, ему было плевать, что он может заразить всех остальных, кто его окружал. Здесь говорится, что Фанни писала ему письма почти каждый день. Но он их даже не открывал, потому что «не мог вынести их прочтения». Поэтому он так ни разу ей и не ответил. Он уехал не потому, что хотел уберечь ее от опасности. Он уехал из-за своего тщеславия. А это гребаный эгоизм.
– Ты не можешь этого знать. Она могла отпустить прошлое, могла начать жить дальше, забыв о нем…
– Ага, потому что все эти письма, которые она ему написала, прямо-таки кричат: «Я отпустила прошлое и начала жить дальше». – Я закатываю глаза.
– Возможно, он пытался помочь ей забыть его и начать жить дальше…
– Так и не дав ей знать, относился ли он к ней так же, как она относилась к нему? – Я говорю все громче и вскидываю руки, чувствуя, как меня захлестывает возмущение. – Это абсурд, чушь собачья, и ты это знаешь.
– Абсурдом было бы другое: ожидать, что он останется и тем самым погубит ее жизнь! – восклицает он с раздражением, почти не уступающим моему собственному. – Тем более что он знал, что конец у всего этого мог быть только один.
И тут я чувствую, что сыта по горло и Джудом, и этим стихотворением, и этой школой, которая отправляет своих выпускников с этого острова в большой мир, как ягнят на бойню.
– Неужели мы действительно собираемся это сделать?
Эти слова вырываются у меня сами собой и звучат так громко, что миз Агилар вскрикивает в передней части класса.
Я не обращаю на нее внимания, и Джуд тоже.
К его чести, он хотя бы не делает вид, будто мой вопрос относится к нашему заданию. Но он и не отвечает, а просто смотрит на меня глазами, которые кажутся намного старше его лет, глазами, которые всегда видели больше, чем мне хотелось показать.
Но на этот раз я отвечаю ему таким же пристальным взглядом. Я потратила слишком много месяцев – и даже не месяцев, а лет, – отводя глаза в сторону, стараясь скрыть бурю чувств в моей душе. Но смерть Серины, предательство моей матери и последние бредовые высказывания Джуда довели меня до ручки, сделали взрывоопасной. Я стала похожей на тот шторм, что собирается снаружи. К черту сдержанность, к черту это мое всегдашнее старание не высовываться. Хватит с меня притворства.
