Я не видела Консуэло после того, как на каталке ее провезли сквозь металлические двери шесть часов тому назад. В моем представлении она казалась такой же, какой я когда-то видела свою мать – невысокую, хрупкую, скрытую тенью безликих равнодушных машин. И я никак не могла себе представить крохотную Ви., которая не могла дышать и умирала, окутанная копной черных волос.
Мои руки вспотели, когда я наконец-то выехала на знак, указывающий путь к вершинам Глендэйла. Благословляя эту путеводную звезду, я остановила машину на обочине шоссе и вытащила план города. Оказалось, что мой путь был более или менее правильным... Еще через десять минут я подъехала к платному тоннелю, пожиравшему ряды машин, стремившихся к восточной скоростной магистрали. Шум, скорость, сверкание неона восстановили мое равновесие. В конце Остин-авеню я свернула к центру.
Правда, где-то в подсознании вновь возникли смазанные образы Консуэло. Ну-ну, с ней все будет в порядке. А я перенервничала из-за жары, усталости и непривычной обстановки больничного учреждения.
Моя скромная кооперативная квартира на улице Расина северного Белмонта встретила меня кипами свежих газет и тонким налетом летней пыли. Это жизнь. Хороший душ смыл дневные тяжести. Добрый глоток «Блэк лейбл» и бутерброд с великолепным каштановым маслом завершили мое выздоровление. По телевизору я немного посмотрела повтор старого фильма «Коджак» и заснула сном праведницы.
Мне приснилось, что я брожу по старенькому дому моих родителей. Кто-то беспокойно кричит. В поисках этого крика я взбираюсь на второй этаж. Оказывается, храпит мой бывший муж. Я трясу его: ради всего святого, Ричард, проснись, таким храпом мертвого на ноги поставишь... Он отрывает голову от подушки, но странный звук не прекращается, и до меня доходит, что это кричит ребенок, лежащий рядом на кровати. Я стараюсь утешить дитя, но оно продолжает хныкать. И это дитя – Виктория, которая плачет беспрестанно из-за того, что не может дышать.
Мое сердце колотится, я сильно вспотела, а звук все продолжается. Недоумение длится секунду – я просыпаюсь. Трещит входной звонок. Оранжевые настенные часы показывают всего шесть тридцать – рановато для посещений.
Я нажала кнопку домофона и спросила сонным голосом:
– Кто там?
– Вик, открой. Это я, Лотти.
Другой кнопкой я открыла ей дверь и пошла в спальню накинуть на себя что-нибудь. Ночную сорочку я носила до пятнадцати лет. Когда умерла моя мама, никто уже не мог заставить меня носить ночные сорочки. В ворохе одежды отыскала старенькие шорты. Лотти вошла в тот момент, когда я втискивалась в тенниску.
– Я думала, ты никогда не проснешься, Виктория. Надо бы научиться пользоваться отмычками, как ты...
Лотти шутила, но лицо ее было искажено, этакая маска печального шута.
– Консуэло умерла, – сказала я.
Она кивнула.
– Я только что из Шомбурга. Мне позвонили в три. У нее опять упало давление, и они никак не могли с этим справиться. Я поехала туда, но было уже поздно. Поверь, Вик, вид у миссис Альварадо был ужасающий. Конечно, она меня ни в чем не упрекала, но ее молчание таило в себе укор.
– Тоже мне жертва, – не совсем к месту откликнулась я.
– Вик! У нее же дочь погибла. Трагически погибла.
– Да знаю, знаю... Извини, Лотти. Но эта бесстрастная женщина как автобус, переполненный бедой, и она катит его на первого встречного. Я думаю, что Консуэло не связалась бы с этим типом, если бы не постоянное жужжание матери: благодарение Богу, что твой отец умер, не дожив до той минуты, когда ты сделала то-то и то-то... Ради всего святого, не попади в ее невод. Консуэло не первая пациентка, угодившая в беду.
В глазах Лотти сверкнул гнев:
– Это убитая горем мать Кэрол, которая для меня больше, чем медсестра. Она хороший друг и незаменимый помощник.
Я подперла кулаками опухшее от сна лицо.
– Послушай, будь у меня голова чуть ясней, а сама я не такая уставшая и подавленная, я бы поискала выражения поделикатней. Но, Лотти, не ты же наградила Консуэло диабетом. И не по твоей вине она забеременела. Ты пользовала ее на обычном для тебя высшем уровне... Конечно, ты сейчас упрекаешь себя: а вот если бы я сделала это, а не то, если бы я была рядом с ней вместо Малькольма... Но ведь все это – химера! Ты не можешь спасти мир. Переживай, да. Поплачь. Можешь даже застенать, только не устраивай щоу с участием миссис Альварадо.
Ее черные брови резко сдвинулись, крупный нос заострился. Она повернулась на каблуках, я даже подумала: сейчас на меня набросится. Однако, прихрамывая, она подобралась к окну.
– Ты бы все-таки прибиралась здесь иногда, Вик.
– Права. Но в этом случае друзьям не останется поводов для жалоб и сплетен.
– Нам надо выяснить две вещи, Вик. – Она все еще стояла спиной ко мне. Затем обернулась, протянув ко мне руки. – Я правильно сделала, что приехала к тебе. Как видишь, я не плачу, это не мое амплуа. Но в подобных случаях я всегда переживаю и размышляю.