Возвратившись через час, дамы пили чай, потом Клодина подошла к роялю, а герцогиня, лежа на кушетке, слушала… Сзади у окна сидела старая фрейлина и следила за каждым движением своей повелительницы.
Прекрасный голос Клодины наполнял уже темнеющую комнату, она поставила перед собой ноты, но не нуждалась в них, песня лилась за песней. Она пела с грустным наслаждением – дорогой инструмент, на котором она аккомпанировала себе, занимал то же самое место, где некогда стоял ее собственный. Безоблачное счастье ее юности живо воскресло перед ней: она почти невольно пела любимые песни Иоахима.
Вдруг тихо и печально прозвучал голос герцогини: «Адальберт, я знала, что ты придешь!» Клодина поднялась и увидела высокую фигуру герцога, склонившегося, чтобы поцеловать руку жены. Она поклонилась и оперлась на спинку стула, словно нуждалась в поддержке.
– Продолжайте петь, фрейлейн фон Герольд, – попросил герцог, – уже давно я не имел удовольствия слушать ваше пение.
Он сел в тени, рядом с женой, спиной к окну. Клодина не видела его лица, но знала, что на нее падал последний розовый вечерний свет, и еще больше смутилась… Она старалась успокоиться. Но когда начала петь, голос ее зазвучал тускло и бессильно, как будто судорога свела ей горло. Она извинилась и встала.
– Как странно! – сказала герцогиня. – Вы раньше были подвержены этому, милая Клодина?
– Никогда, ваше высочество, – откровенно ответила она.
– Бывают такие нервные волнения, – спокойно заметил герцог. – Может быть, ты слишком утомила фрейлейн?
– О, вполне возможно… Простите, дорогая Клодина, и отдохните! – воскликнула герцогиня и указала девушке на низкое сиденье возле себя, с которого только что встал герцог, начавший ходить взад и вперед неслышными шагами. – Сядьте, пожалуйста, так, чтобы я видела ваше лицо, – попросила она. – Действительно, вы побледнели, но теперь краски возвращаются… Боже, я готова подумать, что вы испуганы внезапным появлением герцога… Адальберт! – воскликнула она, повернувшись, так как он стоял позади нее. – Ты виноват в этом… О, злой человек, какие плохие поступки ты делаешь!
Клодина невольно подняла глаза и тотчас опустила их, смертельно испуганная: она снова встретила горящий взгляд, устремленный к ней через голову жены. Но совершенно спокойный голос проговорил:
– Это очень огорчает меня, милостивая государыня, хотя я не могу себе представить, чтобы мое появление было чем-нибудь страшным или необычным. Я…
– О, конечно, ваше высочество, – громко сказала Клодина и встала. – Проcто я почувствовала себя усталой, и у меня немного болит голова, уже все прошло.
– Тем лучше, – улыбнулась герцогиня, – а теперь поболтаем. Ты так молчалив, Адальберт; как это ты отказался от своей охоты?
Она смотрела на него счастливыми, сияющими глазами, когда он проходил мимо, и продолжала говорить:
– Подумай, наследный принц сочинил свои первые стихи, мне их сегодня передал гувернер, который нашел их в его латинской тетради; хочешь прочесть?.. Дорогая Клодина, они на моем столе под пресс-папье… нет, под тем, со статуэткой герцога. Очень благодарна. Не прочтете ли вы нам? Они написаны по-детски, но глубоко прочувствованно.
Клодина подошла к окну и при угасающем вечернем свете стала разбирать крупный детский почерк. Она не могла разглядеть лица герцогини, но видела, как та протянула руку мужу и прошептала что-то, затем громко прибавила:
– Не правда ли, это прелестно?
– Да, хорошо, только бы Господь направил его так, чтобы когда-нибудь ему не было тяжело из-за того, что он нарушает верность, о которой пишет…
– Но сохранять верность не может быть тяжело никогда, Адальберт!
– Никогда? – переспросил он.
Герцогиня покачала головой.
– Никогда! Что скажете вы, Клодина?
– Ваше высочество, – начала молодая девушка, – бывают случаи, когда для того, чтобы не изменить верности, требуется тяжелая борьба.
– Но тогда это не будет верность, основанная на любви, – возразила герцогиня, и щеки ее вспыхнули, – будет искусственная верность.
– Да, – вполголоса проговорил герцог. Странно прозвучало это краткое подтверждение.
– Тогда будет не верность, а чувство долга, – возбужденно добавила молодая женщина.
– Верность своему долгу, может быть, высшая степень верности, – мягко заметила Клодина.
– Ах, такая борьба не имеет смысла, дорогое дитя! – перебила ее герцогиня. – Верность, которая требует для своего сохранения борьбы, вообще теряет смысл. Если бы, например, если бы герцог… – она запнулась, и долгая улыбка скользнула по ее лицу, – если, предположим… его мысли были бы иногда заняты вами, Клодина, то его супружеская верность ничего бы не стоила, хотя на деле он и оставался бы самым безупречным мужем… Слышишь, Адальберт? В таком случае ты бы, по моему мнению, уже нарушил верность.
