В этих строчках Николая Тихонова дан обобщающий портрет потенциального фаворита, на которого набросятся и помогут: станут протежировать, расталкивая друг друга, к зависти микровиталов-имитаторов, не способных произвести хоть что-нибудь свежее. И так будет до тех пор, пока марсианская жажда творить не осушится алкоголем или не иссякнет сама по себе. «Жажда творить», столь интересующая покровителя, может и не иметь прямого отношения к созданию произведений. Речь прежде всего идет о поэзисе как производстве живой жизни, о воспроизводимой внутренней неуспокоенности, обещающей по крайней мере авантюру, а не замедленное становление едва тлеющего присутствия. Другое дело, что hybris художника невозможен без подобной витальности: цивилизация так и не смогла загнать творческое состояние в окружение исключительно гарлических аксессуаров.
Вообще говоря, внимание со стороны вторичного вампириона представляет собой точный показатель актуальной творческой состоятельности избранника — хотя и не сразу, но все же узнаваемый критерии водораздела между живым и мертвым. Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, вокруг всегда вьются перехватчики прекрасных порывов, замаскированные (в том числе и для себя самих) вампиры эпохи гарлических цивилизаций. Но если последние порывы иссякли, вокруг увиваются лишь льстецы-мароде-ры. Патологоанатомы еще не зафиксировали смерть, по их критериям покойник будет числиться среди живых еще, быть может, десятилетия. Но мародеры уже учуяли свою добычу, уже знают, что можно растаскивать крохи: ведь их обоняние (в своем роде) не уступает разрешающей способности тепловизора.
«Все еще предстоит» — так поощряли стремление неофита к признанию прежние покровители. Ценность признанности подтверждают и теперешние друзья, хотя уже и иным образом. «Жизнь удалась», — говорят они, имея в виду, что
«Нам зеркало — вампир» — этот словесный изыск, придуманный В. Савчуком, вполне выражает девиз взыскующих признанности. Нечто в высшей степени важное определяется тем, какие пирующие тебя окружают. Но подобно тому, как вампир не может увидеть себя в зеркале (состояние сверхвитальности не рефлексируется «в себе», находясь всегда в поиске обретения другого), условно-живые (у. жи.) не видят своего актуального отражения в зеркалах — они видят лишь прежнее изображение, статичную картинку, экранирующую свершившийся метемпсихоз.
По существу, речь идет о тех же процессах, что происходили на стартовой площадке антропогенеза: аналогия получается достаточно полной, вплоть до разделения труда. Сначала вампирион набрасывается на жертву-избранника и терзает ее некоторое время, в зависимости от кровеизмещения желанного объекта. Затем, выждав, пока кровь свернется, когда трансляция пульса жизни прекратится и на избранных частотах начнет передаваться невразумительный «бобок», некрофаги обступают свою добычу, начинается их пир. Последними, если что-то останется, приходят музейщики-мумификаторы: фиксируя нетленность мощей, они реализуют свою любовь к отеческим гробам и производят первичные процедуры бальзамирования-консервирования, пополняют НЗ, неприкосновенный запас культуры.
Применение вампирической оптики, с ее мгновенным сканированием и нулевой рефлексией, позволяет высказать еще ряд важных соображений. Если, как уже отмечалось, половая принадлежность жертвы вампирической экспансии особой роли не играет, то среди субъектов, повинующихся неодолимому зову, преобладают женщины — и это в отличие от прямого архаического вампиризма, мужского йо преимуществу. Тому есть несколько объяснений.
Можно предположить, например, что сублимированный вампиризм только и смог сохраниться в мягкой, преимущественно женской форме. Жесткая форма прорыва сверхвитальности истреблена стражами гарлических цивилизаций вплоть до вымывания из генофонда всех доминантных проявлений. Не исключено, что сыграли роль и другие существенные моменты: сам проект женственности, как в физиологическом, так и в социально-культурном измерении, предполагает резкую смену идентификаций, не характерную для маскулинности и больше напоминающую трансформацию, чем становление. Скажем, преобразование девочки в женщину (в отличие от процесса возмужания) не укладывается в поэтапность становления. Несмотря на то что усилия теоретиков феминизма не пропали даром и многие лакуны самоотчета удалось заполнить[47], все же «происхождение женщины» во многом сохраняет характер безотчетного метаморфоза. Девочка-подросток преображается в женщину словно бы под воздействием зова: новое существо отличается от прежнего не только поведенчески, но и витально.
