– Закуси, – с выпуклыми глазами и дрожащими руками сказал Шарах. Иван помахал головой, дав понять, что закусывать не будет. После он пристально посмотрел в небо.
– Ты хочешь обратиться к Богу? – спросил Шарах.
– Нет, я хочу узнать, тот вертолет, что летает, за нами прилетел? – ответил Иван. Шарах, посмотрев вначале в пустое небо, после на Ивана, сказал:
– Да. Полетели домой.
Шарах обхватил Ивана за талию и пошел с ним в сторону выхода.
– Подожди, Шарах! Я не могу так уйти.
Ноги Ивана подкашивались, но он шел. Едва ковыляя, он подошел к столу.
– С вашего разрешения, господин тамада, – не дожидаясь ответа, он налил себе сам стакан вина и поднял его вверх, – я хочу обратиться к вам, к вам всем! – заплетаясь, с трудом говорил Иван, но говорил ясно и понятно. – Как к одной семье. Не понять здесь кто брат, кто сват, кто сосед, а кто гость. Вчера вы дружно все помогали, сегодня вы дружно все гуляете. Ваше село – это целый мир традиций и обычаев, перед которым я склоняю голову. За один день моего нахождения здесь, вы сделали меня своим другом, и я постараюсь остаться им до конца жизни. Спасибо Вам, пожалуй, за лучший вечер в моей жизни, – Шарах не удержался и поцеловал крепко в щеку Ивана, после то же самое проделал и жених Астамур. – Но, главное, я хочу сказать да, я – Иван Иванов! Но я не служил с Астамуром Джопуа в армии, я вообще не служил, у меня плоскостопие! Шарах привез меня сюда по ошибке, – Иван опустошил стакан.
– Знаешь, пожалуй, это была самая лучшая ошибка в его жизни. Мы рады, что сегодня, здесь с нами именно ты, – не раздумывая, сказал Астамур и поцеловал Ивана в щеку еще раз. Слово взял тамада.
– Иван, этот жареный козел и голова быка – твои. Сегодня ты перепил меня на один стакан!
Так Иван ушел со свадьбы с почестями и подарками. Он еще несколько дней пожил у Шараха в селе Аамта, после дождался своих документов и уехал домой. Несмотря на все уговоры остаться и обосноваться в деревне, а также сменить фамилию Иванов на Иванба, он все же покинул своих абхазских друзей. Но с жителями поддерживал общение долгие годы, неоднократно приезжая в это гостеприимное село.
– Шарах! Шарах! О, Шарах! – заходя во двор к другу, кричал Тадари.
Одетый с иголочки в белоснежную рубашку, начищенные гуталином туфли и единственный костюм, который он надевал по особым случаям, Шарах сидел на кресле и о чем-то размышлял. Несмотря на свою крестьянскую натуру, он был слишком политизированным, только дай о политике поговорить. Любил поспорить, по каждому событию высказывал свое мнение. Кумиром считал Сталина и часто называл себя Сталинистом. С юных лет старался посещать проводимые в администрации заседания. Шарах полагал, что не имеет права оставаться в стороне от общественной жизни села. Времена коллективизации, образований колхозов находил лучшими и частенько по ним скучал. Шарах говорил: благоустройство крестьянина напрямую зависит от того, сколько он работает, и если предоставить ему возможность больше трудиться, то и жизнь станет лучше. Тадари, напротив, присутствовал на собраниях лишь из-за того, что на этом настаивал Шарах. В отличие от приятеля и будучи слегка ленивым человеком, он не всегда успевал со своими делами, куда там до публичных. И все возможные разговоры на сей счет комментировал коротко:
– Политика – грязное дело. Она меня не интересует.
На что Шарах его высмеивал:
– Политику делают сами люди, какую сделают, такая и будет. А из-за пассивности таких как ты нехорошие люди делают ее такой, какой хотят. Их целью является усыпить твою бдительность, отбить у тебя интерес, опустить твои руки, после чего они спокойно проводят свои махинации. А ты ходи и возмущайся: «Как все плохо!», «Куда мы катимся!». А они, натренировав свои языки, будут лечить тебя пустыми обещаниями.
***
Так и не докричавшись, Тадари решил, что никого нет, поэтому открыл калитку и зашел внутрь, собираясь подождать друга лежа на диване. Но стоило ему переступить порог, как Шарах, услышав скрип двери, перестал витать в облаках и спустился на землю. Оглядев обличье зашедшего товарища, он незамедлительно сделал замечание:
– Ты что, только с огорода? Хоть руки помыл бы!
– Я своих рабочих рук не стесняюсь! – ответил Тадари, вытирая конечности об изношенный спортивный костюм. – А ты много не говори, нашелся мне депутат! Я, между прочим, за компанию иду. За семьдесят лет я научился не верить их басням.
– Цыц! – топнул ногой Шарах.
Подойдя к зеркалу, хозяин расчесал в шестой раз за то утро волосы, смочив пальцы аккуратно уложил усы, стряхнул пиджак и, убедившись в отсутствии недочетов своего внешнего вида, вышел из дому, веля Тадари следовать за ним.
