— Иван Семенович, — удивленно пожал плечами поручик. — Я думал, вы предупреждены. Вы позволите сесть?
Ничего не отвечая, хорунжий, пошатнувшись, встал и вдруг дико заорал на Боровкова и ординарца:
— Чего уставились? Геть отсюда! И чтобы ни одна душа!..
Поручик, не дожидаясь приглашения, сел. Говорухин, пошатываясь, прошелся по комнате. Подойдя к столу, он налил самогон в два стакана. Горлышко бутылки дробно позвякивало о край.
— Пейте, поручик, — сказал он.
— Может быть, сначала о деле?
— С приездом, — ответил Говорухин, опрокинув стакан в горло.
Ремизов хлебнул из стакана и брезгливо поморщился.
— Ввиду того, что я провел предварительную проверку, мне не нужно от вас никаких подтверждений, — сказал он, — я прямо могу приступить к делу…
— Какие еще проверки, — Говорухин взял со стола соленый огурец. — Вам Иван Семенович говорил обо мне что-нибудь?
— Н-нет, — под пристальным пьяным взглядом Говорухина поручик почувствовал себя будто бы неловко. — Я имею приказ назначить с вами встречу.
— А какая мне в этом надобность? — Говорухин снова налил самогон, но на этот раз только себе.
— Такова директива из Ростова. Я думал, и вас предупредили. Мы должны координировать наши действия.
В отравленном мозгу Говорухина гвоздем сидела только одна мысль: помнит ли полковник Маныч? Бывает, что люди забывают, или, может быть, он тогда потерял сознание?
Он взял со стола стакан, но, подержав перед собой, со стуком поставил его на место.
— Ладно, — сказал он, — я встречусь с полковником. Но только с глазу на глаз. А сейчас пейте, поручик.
Ремизов пить не стал.
— Мы должны назначить место и время встречи.
— А мне все равно, — ответил Говорухин.
— Хорошо, тогда завтра, ну, скажем, в семь вечера. Мельница у хутора Сурчиного.
— Да хоть бы и у Сурчиного…
Ремизов встал.
— Я могу надеяться, что господин хорунжий назавтра не забудет?
Красное лицо Говорухина побагровело еще больше.
— Слушай, — сказал он вдруг тихо, но внятно, — а если я тебя сейчас шлепну? Ты думаешь, Говорухин пьян?
— Вы будете нести ответственность перед штабом ОРА! — спокойно ответил поручик, и что-то в его тоне сказало хорунжему, что его полугодовая вольница кончилась.
Но он еще не хотел сдаваться.
— Ну ладно, катись отсюда! — сказал он.
На следующий день с десятью надежными казаками Говорухин поскакал к хутору Сурчиному. Отряд шел открыто, потому что у всех были фальшивые документы, удостоверяющие принадлежность всадников к милиции, что подписью и приложением печати подтверждалось. Таких документов у Говорухина было хоть пруд пруди.
Не доезжая до ветряка, что стоял на краю Сурчиного, Говорухин велел казакам спешиться и стать на краю перелеска, метрах в трехстах от ветряка.
Время было еще едва за полдень. Часам к пяти на дороге, выходившей из балки, появились два всадника. Они посовещались о чем-то на виду у говорухинского отряда. Потом один двинулся к ветряку, а второй неспешной рысью — к роще, где стояли казаки.
— А ну, хлопцы, взять его, только тихо! — сказал Говорухин.
Когда Ремизова, это был он, подвели к хорунжему, он сказал ему:
— Это на всякий случай, поручик. Я, с вашего разрешения, сообщу господину полковнику, что вы здесь у меня. Если он недоброе задумал, уж не взыщите!
Круто повернув коня, Говорухин поскакал к мельнице. Он резко открыл скрипучую дверь — и остолбенел: перед ним, широко расставив ноги, на пропитавшейся мукой белой земле стоял человек. Он был очень похож на полковника Назарова. Но все же это был не полковник Назаров.
У разведчика существует некое шестое чувство, которое вырабатывает в нем его сложная и опасная жизнь. Оно складывается из чуткого восприятия и немедленного сопоставления сотен мелких деталей: оттенков поведения людей, мимоходом брошенных фраз, случайных на первый взгляд совпадений — словом, из сотен пустяков, которые обычно остаются незамеченными.
Борис Лошкарев обладал этим чувством, которое можно назвать интуицией. Операция «Клубок» была не первой, в которой он принимал участие. Он работал в Петрограде над раскрытием заговора Дюкса. Одна из цепочек этого заговора тянулась в Астрахань, где и застал его приказ отбыть в распоряжение Донской чрезвычайной комиссии.
Сказать по правде, уезжать из Астрахани ему не очень хотелось. Дело в том, что в июне должна была состояться его свадьба. Его невеста Лариса была коренной астраханкой, дочерью бывшего чиновника, и ее родители не очень благосклонно смотрели на приезжего петербуржца, к тому же занимающегося неизвестно чем. О своей работе в ЧК Борис не распространялся.
Сейчас Лошкарева больше всего угнетало то, что в Астрахани его срочный и таинственный (неизвестно куда) отъезд рассматривается как банальное бегство. Особенно, наверное, старается «тещенька», как за глаза называл Борис мать Ларисы.
Уже несколько раз через связную Веру Лошкарев передавал Зявкину короткие письма в Астрахань, но ответа, конечно, получить он не мог, во всяком случае, на это он не рассчитывал.
