— Тут кто-то про корпус сказал, — Буденный поискал глазами в толпе, — ты, что ли? Нет с нами корпуса и никого нет. Вон ваши пятеро скачут, приотстали.
На дороге показались возвращавшиеся из Ростова делегаты.
— Мутят вам головы, станичники. Мы уж отвоевались, буржуев за море выкинули, а с вами, хлеборобами, чего нам воевать? Верно говорю: мутят вас, пора уж хлеб убирать, а вы воевать собрались?
Полковника Назарова ждете? Нету никакого Назарова в природе. Вот товарищ Зявкин не даст соврать. Подбил вас на это дело бывший городовой из Царицына. Он полковника вашего убил в прошлом году на Маныче и документы его взял…
Толпа зашумела. Справа от трибуны закипела какая-то свалка, кинули на землю человека, сомкнулась над ним толпа и расступилась. Осталось лежать распростертое тело.
— Прапорщика Ремизова кончили, — крикнул кто-то, — стрелять хотел!
— Вот пес!..
— Генерал Ухтомский сам подписал приказ, — продолжал Буденный. — Он человек военный, понял: ничего не выйдет. Конная Армия в Ростове, а против нее кто устоит? Есть тут конармейцы?
— Есть! — ответил с площади недружный хор голосов.
— Вот пусть ваш делегат скажет!
На трибуну поднялся пожилой казак.
— Верно Буденный говорит, станичники, нету никакого полковника, а есть городовой. Я ему в рожу плюнул.
А генерала Ухтомского мы сами видели. «Складайте, — говорит, — казаки, оружие во избежание дальнейшего кровопролития».
Казак надел фуражку и, махнув рукой, сошел с трибуны.
— Слушай меня, — голос Буденного гремел, как перед атакой. — Бросай оружие здесь! — Он указал на небольшое пространство перед трибуной. — Расходись по домам.
В тишине звякнула первая винтовка об утрамбованную землю, за ней вторая, и разом зашумела площадь. Летели на землю карабины, наганы, гранаты, пулеметные ленты, подсумки с патронами. В разных местах площади обезоруживали сопротивлявшихся офицеров.
Буденный и Зявкин вошли в самую гущу толпы.
— Ну, что, станичники, — сказал, улыбаясь, командарм, — мы ведь в гости к вам приехали. Забыли вы в своих камышах, как на Дону гостей встречают?
И впервые за все два дня дружным хохотом, от которого сходит с сердца тяжесть, ответила толпа этой немудреной шутке.
От самой переправы через Дон широкая уезженная дорога взмывала вверх на меловые кручи. Стонали машины, одолевая бесконечный подъем, надрывались лошади, попарно впряженные в брички. По обочине дороги поднималась цепочка солдат. Они шли на передовую не спеша, часто останавливались, курили, глядели на придонскую равнину. С горы верхом на маленьком пегом коньке спускался толстый солдат с большой кожаной сумкой на боку. Он откинулся назад, туго натянул поводья и смотрел, как все кавалеристы и шоферы, с легким презрением на пехотинцев и на весь мир.
Иванов помахал рукой.
— Здорово, Кульков! За почтой?
Кульков молча кивнул, но, проехав несколько шагов, обернулся и крикнул тенорком:
— Эй, старшой! Твой Степанов в зенитной батарее комвзвода. Вон там, на пригорке возле леса!
— Спасибо, браток!
Почтальон звонко шлепнул лошаденку по крупу и заорал неестественно свирепым голосом:
— Куда несет тебя, тварь нерусская!
Кто-то из солдат сказал:
— Этого коня он, ребята, у венгерского генерала отбил! Чистых кровей скотинка.
Солдаты грохнули.
Ложкин улыбнулся, спросил:
— Нашел своего Кешку?
— Как будто. Зайдем. Посмотришь на моего дружка. Спасибо Кулькову! С виду воображает, а видно, парень душевный.
— Давай заглянем, — согласился Ложкин. — До вечера далеко, к тому же сибиряки народ гостеприимный.
— Встретит как надо! Чай сорганизует. — Иванов покрутил головой, усмехнулся. — Чудно у нас с ним получилось, с этим Кешкой. Он из Черепановки, это в десяти верстах от наших Елагиных заимок. Знали мы с ним друг друга давно, еще по школе, но чтоб дружить, так этого не было. Встретимся, поговорим, покурим — и до новой встречи. Словом, как говорят, шапочное знакомство. И тут, надо же случиться, влюбились разом в Соню Северьянову. Красавица, веселая… Сойдемся с Кешкой, в глазах темнеет, прямо хоть бери пистолеты и стреляйся из-за Сониных прекрасных глаз. Да скоро помирила нас, выскочила за механика МТС, ну и подружились мы с Иннокентием. На базе общего невезенья. Деревни наши не так чтоб уж рядом, а каждую неделю виделись, то он ко мне на мотоцикле примчится, то я к нему, рыбачили вместе, охотились. Было время! За два года перед войной он в военную школу ушел. Математик он замечательный! Для всего класса задачки решал. Ну и стрелок я тебе скажу… — Иванов стал рассказывать об охоте на перелетных гусей.
Они обогнали обоз. Ездовой, весь в белой, как мука, пыли, говорил солдату, который шел рядом с бричкой:
— Сейчас там, ниже по Дону, арбуз солят. Ох и арбуз!.. Только ножом ткнешь, а он хрясть — и расколется! Нутро у него, как в серебре, от сахара. Возьмешь его…
Ветер уносил с дороги белую пыль. Под горой рычали машины. Собеседник ездового испуганно сказал:
— «Рама», вот язва! И зудит и зудит!..
Снизу, из сосняка, застучали зенитки. «Рама» спикировала, спасаясь от разрывов, и ушла, за линию фронта.
