Пеев и Никифоров встречались, как и прежде, не часто. Обычно или вроде бы случайно за столиком сладкарницы на углу у Городского сада, или во время прогулок по городу. Иногда Пеев являлся прямо в служебный кабинет генерала в судебном отделе — адвокат пришел по делу своих подопечных. В наиболее срочных случаях использовали для передачи сведений связных — своих жен: Елисавету Пееву или Елену Никифорову, а также жену радиста Попова — Белину.
Вскоре Пеев сказал Никифорову, что Центр утвердил его членом группы. Отныне его псевдоним — «Журин».
13 июня 1941 года генерал Никифоров явился на доклад к министру.
— Придется вам подождать, — остановил его в приемной адъютант. — У министра германский посланник Бекерле.
Наконец дверь кабинета распахнулась. Министр проводил посланника до самой машины. Вернулся, пригласил Никифорова. Его доклад слушал рассеянно. Лицо его было озабоченным. Прервал на полуслове:
— Все это малозначительно… Приближаются куда более важные события, они потребуют от нас удесятеренной энергии.
— Какие события? — стараясь не проявлять чрезмерного интереса, спросил Никифоров.
— Только что Бекерле сообщил мне решение фюрера: Германия начнет войну против России в конце этого месяца.
Министр встал из-за стола, нервно заходил по кабинету.
— Все приготовления закончены. Нападение будет совершено по линии сухопутной границы, а также с воздуха и с морей…
Министр перевел дыхание, сел в кресло и бодро добавил:
— Фюрер убежден, что это будет блицкриг. Война должна завершиться полной победой за три недели.
Он замолчал. И вдруг спохватился:
— Вы понимаете: это сугубо секретная информация. Но я так взволнован, что не мог не поделиться ею с вами!
Никифоров не стал продолжать доклада. Собрав бумаги в папку, поспешил к выходу.
В тот же вечер станция на улице Царя Самуила вышла в эфир по запасному, аварийному каналу связи:
«Журин сообщает: по сведениям, полученным непосредственно от военного министра, Германия в конце месяца совершит нападение на Советский Союз. Все приготовления завершены. Нападение произойдет…»
28 апреля 1943 года, поздно вечером, уже после возвращения с работы, генерал Никифоров был опять срочно вызван в министерство.
В голосе дежурного офицера, хотя и звучал он с обычной почтительностью, Никифорову почудилось что-то недоброе. Предчувствие? Возможно. Но не только… Он понял, что кольцо смыкается, когда услышал в зале высшего военного совета произнесенное Кочо Стояновым имя «Журин». До того момента псевдоним Никифорова был известен в Софии только двоим людям — ему самому и Пееву. Отныне известен и врагам. Генерал Никифоров не заблуждался в возможностях германского абвера и гестапо, болгарской военной разведки.
От дома генерала до военного министерства было недалеко. Обычно он проделывал этот путь пешком. На этот раз Никифоров вызвал свою машину. Приказал шоферу сделать большой круг по городу и не гнать.
Черный «мерседес» генерала неторопливо плыл по вечерним улицам Софии. Они были освещены неярко, заполнены народом. В толпе много военных. Много немцев. То и дело попадаются на костылях: раненые из госпиталей, занявших большинство школьных зданий. Приглушенный свет в окнах ресторанов. За столиками тоже военные. Немцы…
Никифоров любил свой город. Пусть его София, не в пример другим европейским столицам, не претендует на призовое место «второго Парижа», пусть она кажется чужеземцам провинциальной — для него она дорога и прекрасна. Башни минаретов в гаснущем небе, мерцающие купола Александра Невского, ленты розариев вдоль тротуаров… Розы на улицах Софии цветут с ранней весны и до первых заморозков. Их многоцветная пестрота и сладковатый аромат — примета города. Такая же неотделимая, как громоздящаяся над Софией гора Витоша…
Генерал приказал шоферу повернуть к университету, проехать мимо парка. Справа проплыл памятник — бронзовый всадник. Да, как Витоша, как розы — примета Софии, запечатленная в памятниках, названиях улиц в самом сердце города, — благодарная любовь к русским «братушкам», принесшим болгарам освобождение…
В зеркальце, прикрепленном над лобовым стеклом кабины, Никифоров увидел отражение машины. С притушенными фарами она следовала за его «мерседесом». Машина двигалась в некотором отдалении, тоже не быстро, неотступно. «Следят?.. Может быть… — с фатальным спокойствием подумал Никифоров. — У всякого дела есть свое начало, есть и конец. Грех сетовать на судьбу. Сам сделал выбор. Да и успел не так уж мало за эти полные два года…»
Он стал припоминать: что именно успел, как бы подводя итог…
