— Видимо, господа, туман мешает, — предположил тонкий, как иголка, поручик.
До Индиги еще несколько часов.
— Скорее бы. Согласитесь, малоприятное окружение, — ответил крепкий, моложавый генерал.
…Двадцать один человек, офицеры и чиновники (на пароходе их не делили — все офицеры, и в штатском и в форме, все командированы военным командованием), во главе с генералом отправлялись в Мурманск, чтобы подготовить город к приему отступающей белой армии, для организации продовольственных и военных баз, оборудования жилья.
В Мурманске объединятся силы Северного правительства, удвоятся для отпора красным, которые рвутся к нему так же яростно, как и к Архангельску. Закрепившись, отогнав противника, получив от союзников подкрепление, белая армия в будущем, используя Мурманск как плацдарм, вновь сможет начать священный очистительный поход против Советов. Если же придется оставить и Мурманск, то из него путь в Европу всегда открыт, море там не замерзает…
Обстановка в салоне располагала не к тревоге, а к доброй неторопливой беседе. Здесь все прочно и красиво. Полированные переборки, мягкий ковер, массивные стулья с гнутыми спинками, несколько кресел, круглый стол, обтянутый зеленым сукном, и сверкающая люстра над ним, в углу фортепиано, а напротив диван с мягкими подушками. Тепло, светло, и трудно представить, что рядом, за бортом, стужа и ветер.
— На современных пароходах достаточно приборов, чтобы двигаться в тумане, — вклинился пожилой интендант, занимавшийся в Архангельске портовыми складами и поэтому считавший себя специалистом морского дела.
Капитан Лисовский в стороне от этой говорливой, неспокойной толпы. В одиночестве у иллюминатора нервно мнет папиросу, забыв ее раскурить. В конце концов папироса лопнула, обсыпав табаком брюки и сапоги. Лисовский с досадой отбросил бумажную гильзу.
Отсыревший, потный иллюминатор, за которым густеющие сумерки зимнего дня зачернили стекло, отражал уменьшенный салон, силуэты людей, огни электрических лампочек и на этом фоне контур головы Лисовского с приглаженными, будто склеенными, редкими волосами.
Неожиданно в иллюминаторе затрепыхал еще один огонек. Лисовский оглянулся, но в салоне без перемен, все по-прежнему. Огонек — не отражение, а настоящий, по ту сторону.
Прикрыв иллюминатор с двух сторон ладонями, Лисовский уткнулся носом в холодное, сырое стекло. Вдали был виден небольшой костер.
— Господа, на берегу огонь!
— Нам подают знак?
— Уже Индига?
Бросились к иллюминаторам, чтобы посмотреть на далекое пламя, — земля близко, их ждут!
— Господин генерал, — повернулся Лисовский, — пригласить бы капитанов. Пусть информируют о своих планах, о положении парохода. Время военное…
Генерал-майор Звегинцев старше всех не только по чину, но и по возрасту. Ему за пятьдесят. Армейская жизнь налила его крепкой мужской силой. В гимнастерке, схваченной широким ремнем, обтягивающей сильные плечи, тугую шею и слегка выпирающий живот, он, развалившись в мягком кресле, наблюдал за толчеей у черных иллюминаторов.
— Согласен, согласен с вами, капитан Лисовский.
Генерал не понимал трудностей, которые испытывал пароход, пробиваясь через льды, не придавал особого значения неожиданной остановке. Лисовский, метнув в генерала насмешливый взгляд, вышел из салона. Поднялся по трапу к рубке, но не вошел в нее, а остановился у приоткрытой двери, услышав напряженный нервный разговор.
— Иван Эрнестович, нужно идти. Ветер. Нанесет лед, зажмет нас окончательно.
— Идти, не видя берега? Когда под килем очень малая глубина?
— А маяк?
— Жалкий костер называете маяком? Глубина под килем всего двенадцать сажен. А если выскочим на мель, как будем сходить? — Рекстин весьма недоволен, его чеканная речь потеряла свой строй, ломаясь как льдины при ударе друг о друга.
— Нас здесь зажмет.
Наконец Лисовский сообразил, что с капитаном спорит лоцман Ануфриев. Потомственный помор, сам часто командовал пароходами. Правда, сейчас для него не нашлось судна, он только ледовый советник Рекстина.
Кто же из двух капитанов прав?
— Я не буду рисковать людьми, пароходом, выполнением приказа.
— Не рискуйте. Передайте мне командование до Индиги.
Рекстин не ответил. Зашагал по рубке. «Сейчас подойдет к двери», — подумал Лисовский и шагнул навстречу.
Никто не знал не ведал, что трещина между Ануфриевым и Рекстиным пролегла чуть ли не с первых дней плавания. Когда «Козьма Минин» направился на выручку портовому ледоколу № 7 и Рекстин в бинокль следил за его маневрами, разглядывая застрявшее судно, Ануфриев вышел на капитанский мостик и осмотрел море впереди, по курсу следования.
Мороз был довольно крепок, ветер нажег ему лицо. Ануфриев возвратился красный, с заиндевелыми ресницами и бровями, но довольный осмотром.
— Середина горла Белого моря чистая, можно идти! — сообщил радостно, вытирая ладонью повлажневшее в тепле лицо и поэтому не видя выражения лица Рекстина, уверенный, что и тот обрадуется такой возможности, как обрадовался он сам.
Рекстин даже не глянул в его сторону, будто не слыхал. И Ануфриев подумал, что Рекстин не понял его.
