Внезапно рядом с ним притормозил грузовик, и чья-то крепкая рука почти силой втащила его в кабину. Грузовик рванул на красный свет, мимо полицейского на перекрестке, который демонстративно смотрел в противоположную сторону.
Минуту ехали молча, Олекса пытался успокоиться, шофер искоса посматривал на своего неожиданного пассажира.
— А если бы они тебя прирезали? — спросил.
— Об этом не подумалось, — чуть смущенно ответил Олекса. Ему вроде было и неловко за мальчишескую выходку, но в душе он был собою доволен.
— С такими головорезами шутки шутить опасно. И откуда они выползли? — неожиданно сказал шофер то, о чем раньше размышлял Олекса.
— Пятая колонна прокладывает дорогу главным силам. И не шутки это — кто-то ж должен дать их фюреру по морде...
Шофер снова неожиданно сказал то, о чем думал, в чем был убежден и Олекса:
— На это способны только русские... Тебе куда?
— К парламенту, если не затруднит.
— Депутат? — недоверчиво спросил шофер.
— Он самый.
— От коммунистов?
— От них.
— Тогда понятно.
Грузовик притормозил неподалеку от парламента.
— Дальше не пустят. — Парень пожал Олексе руку.
— Дойду...
Он добился на этом заседании слова. Поднялся на трибуну и гневно бросил в зал:
— Фашисты и их прихвостни, платная агентура и предатели народа действуют уже почти открыто. Цель их ясна — коричневое господство над Европой, а потом и над миром. Разве можно не видеть этого? Разве можно не замечать больше грозу над нашими народами? Гитлер, этот кровавый мясник, не сегодня завтра двинет свои полчища против Чехословакии... Только вместе с великим Советским Союзом мы сможем отбить агрессию фашизма... Наш лозунг, призыв каждого честного человека — за мир и хлеб, против угрозы войны и фашизма!
Под аплодисменты одних, свист и улюлюканье других Олекса покинул трибуну. Во время перерыва к нему подошел Фучик.
— В честь блестящей речи приглашаю депутата товарища Олексу в рабочую пивную «Под звездой». Бывал там?
— Нет.
— Тогда тем более надо пойти.
Пивная находилась в старом подвале и была из разряда тех, в которых проводит вечера рабочий люд. Юлиус и Олекса расположились за угловым столиком, отсюда хорошо просматривался весь зал, невысокие подмостки — сцена. Вскоре началась развлекательная программа — артисты, по всему было видно, — самодеятельные, из рабочих клубов. Певица и небольшой оркестр исполнили несколько народных песен. Был еще жонглер с булавами.
— Ты понимаешь, — горячился Олекса, — такая меня злость взяла, когда увидел, как они в открытую, не таясь, суют прохожим фашистскую погань, кастетами торгуют. Может, и оружие у них найдется, если поискать?
— Вполне вероятно, — согласился Фучик. — Наглеют фашистские прихвостни с каждым днем. Глинковцы уже примериваются, как пройдут маршем по Праге... Смотри на сцену, — вдруг сказал он.
На сцену выскочил актер, удивительно точно загримированный под Гитлера. Такая же липкая прядь упала на глаз, блуждающий взгляд, суматошные движения... Он носился по подмосткам, словно бешеный: вскидывал руку в фашистском приветствии, немо открывал узкогубый рот — произносил «речь», приплясывал в экстазе.
— Ух ты... — удивился Олекса.
— Полиция уже трижды штрафовала владельца пивной за этот номер.
«Гитлер» в припадке бешенства большим мясницким ножом кромсал карту Европы. И вдруг он увидел в зале хрупкую, тоненькую девушку, поманил ее пальцем. Девушка с веночком простеньких цветов на голове испуганно попятилась, попыталась укрыться в глубине зала. «Гитлер» выкрикнул что-то хриплое, угрожающее, и тогда она поднялась на сцену, начала танцевать какой-то свой танец, медленный и грустный, то приближаясь к «Гитлеру», то отдаляясь от него. Она боялась, ее сковывал ужас.
— Кто она? — шепотом спросил Олекса.
— Не знаю... — ответил Юлиус, — может, Судьба, может, История. Или просто: «Гитлер и жизнь»... Смотри...
«Гитлер» все больше выходил из себя, злобно плевался слюной, челка совсем закрыла глаз, а девушка печальным танцем о чем-то его умоляла, наверное, о пощаде и милосердии.
Бесноватый настиг ее, сорвал веночек, бросил на ее волосы терновый венец, ей удалось ускользнуть, и он снова погнался за нею, рассекая воздух ножом. Жадно и цепко рвал он на девушке одежду, и танец девушки уже напоминал агонию обесиленного, вконец загнанного человека. И вот уже руки у нее связаны колючей проволокой, свет стал красным, потом багровым, с потолка спустилась веревочная петля, и «Гитлер» набросил ее на шею девушке, толкнул ее на пол и наступил сапогом на поверженную.
— Такое может случиться и с нашей Прагой, — произнес мужской голос где-то там, в глубине сцены.
Аплодисментов не было. Были угрюмые лица рабочих, тревога и боль.
Олекса и Юлиус долго гуляли в тот вечер по Праге, поднялись к Вацлавской площади.
— Кажется, мы приблизились к финалу, — сказал Юлиус.
— Да, развязка наступит не сегодня завтра, — согласился Олекса. И напомнил: — У меня через два часа поезд.
— Я не смогу тебя проводить. Время тревожное, должен быть в ЦК...
— Не обижусь, — ответил Олекса. — Только вот что: давай попрощаемся, побратим мой дорогой. На всякий случай...
