– Женька? – послышался голос одного из приятелей – клерка в аппарате больших милицейских властей. – Ты когда из норы своей наконец переселишься?
– Разве в другую нору, в могилу, – морщась и прикрывая ладонью ухо, дабы не слышать детского визга, молвил Дробызгалов. – Ты-то как? Хапнул квартирку? Дали?
– Нет… У нас все мимо… Как перетасовка штатов – из других городов кадры прибывают, и весь фонд – им… Тоже – кошмар! Теща, тесть, дети… Вшестером в двух комнатах.
– Но хоть все свои…
– Тебе бы таких своих… Ладно. Тут разговор я слышал… Я из автомата звоню, усекаешь?
– Та-ак… – похолодел Дробызгалов.
– Кушают тебя, Женя. Считай, съели. Шеф твой. Так что учти.
– Выход? – произнес Дробызгалов отрывисто.
– Какой еще выход?! Там… беда. Злоупотребления, подозрения на взяточничество, человека своего провалил…
Держишься пока на теневике этом… В общем, или проявляй доблесть и находчивость, или подавай рапорт. Да! – решай срочно, а то вызовут к нам и – привет. В комендатуре наручники и в кепезе… Система отработана. Думай, Женек, взвешивай.
Пока!
Дробызгалов понуро застыл. Положил нетвердой рукой трубку.
Затем, преисполнившись решимости, оделся и вышел на улицу.
Он ехал к Мордашке.
Наверное, именно по возвращении в Нью-Йорк Алик понял, что безнадежно постарел…
Шалили сосуды, скакало давление, ныл крестец от долгого сидения в машине, к близорукости прибавилась напасть дальнозоркости и пришлось разориться на сложные двойные стекла для очков.
Вставать чуть свет на таксистскую службу было мукой, а для самой службы элементарно недоставало сил.
Изматывало и безденежье. Пришлось вскоре продать прожорливый «линкольн» и приобрести более экономичный «крайслер нью-йоркер» с японским движком и бортовым компьютером, каждый раз при открывании дверцы механическим голосом приказывающим застегнуть ремни и говорящим, если подчинялись его команде, «спасибо». Алика это умиляло. Компьютер также сообщал о неисправностях, возникающих в автомобиле, но иногда ошибался – что-то в нем замыкало.
Сам по себе автомобиль был небольшим, но удобным: салон обтянут лайкой, отделан карельской березой, кресла на электроприводе, цифровая магнитола… С такой тележкой вполне можно было устроиться в «Лимузин-сервис», куда Алика взяли бы даже без спецномера, по дружбе, однако контора располагалась в глубине Манхэттена и добираться туда с рассветом, чтобы, возвратившись в полночь домой, рухнуть на топчан в подвале Адольфу не жаждалось.
Устроился в «Кар-сервис»[7] на Брайтоне, на подхвате. Работа шла слабенько, выходило от тридцати до пятидесяти долларов в день, «крайслер» барахлил, а ремонт съедал едва ли не все заработанное. С любимых сигарет «Салэм» Алик перешел на дешевку
– «Малибу», «Вайсрой», Белэйр», начал выгадывать на еде…
Единственной удачей был день, когда в очередной раз на перешейке подземки «Бруклин – Манхэттен» прорвало подводный туннель и публику пришлось перевозить на машинах в ударном порядке. Народ «голосовал» на тротуарах, как в России, Алик снимал по четыре пассажира за раз и заработал в тот день пятьсот зеленых, но затем от перенапряжения не мог встать с дивана неделю, так что в итоге все равно получилось кисловато.
Начавшаяся перестройка открыла Алику дорогу назад, в Россию, многие неудачники уже отчалили туда, подумывал и Адольф: ведь там старая мама, квартира, а вдруг и заработает он чуть-чуть, обменяет зеленые на деревянные по громадному коэффициенту, что здесь, на Брайтоне, проще простого: здесь отдаст, там получит или наоборот… А уж коэффициент на Брайтоне самый высокий, тут рады лишь бы как обменять, дабы заполучить реальные деньги, а не те, прошлые, мики-маус-мани – игрушечные…
Так размышлял Алик, копаясь в багажнике своего «крайслера», когда почувствовал неожиданно настойчивую боль в ногах чуть выше колен и сообразил, что к бамперу собственной машины придавливает его бампер машины иной, придавливает планомерно и беспощадно.
Боль стала невыносимой, Алик заорал что есть мочи, и водитель, неудачно парковавший грузовик, подал вперед. Адольф грохнулся на асфальт, хватая ртом воздух.
Грузовик принадлежал богатой компании «Пепсико», и Алик смело подал на компанию в суд.
Два Аликина синяка обошлись капиталистам в сто тысяч долларов, но половину суммы забрал адвокат, не без труда выигравший процесс, ибо юристы компании выдвинули версию, будто мистер Бернацкий подставился под грузовик с умыслом.
Алик, тряся на суде костылями, бросал в сторону враждебного адвоката испепеляющие взоры и русские нецензурные слова, чем, видимо, убедил судью в своей правоте.
Костыли, говоря по правде, были использованы так, театра ради, посоветовали умные люди.
Пятьдесят тысяч для среднего нормально работающего американца – сумма, ничего принципиально в жизни не определяющая, однако для Алика – богатство. Пять тысяч было пропито на радостях в течение недели. Бары, казино в Атлантик-Сити, распутные жизнерадостные девочки, прогулки на яхте в океан…
