Я поблагодарил Айшу за ее добрые слова и отправился спать, размышляя, что же выражает ее истинные чувства: эта доброта или гнев, либо и то и другое – притворство. И еще я размышлял, почему у нее такая нелюбовь к александрийским критикам – хулителям, как Она их называет. Может быть, Она сочинила какую-нибудь поэму или основала новую школу философии, а они разнесли ее в пух и прах? Вполне возможно, но только если бы Айша и в самом деле писала стихи, я уверен, что они жили бы так же долго, как и стихи Сапфо.
Утром я убедился, что – какие бы достоинства Айши ни вызывали сомнение – химик Она, бесспорно, выдающийся, может быть, величайший из всех живших когда-либо на свете. Пока я одевался, в комнату ввалились те самые жрецы, которых мы видели в лаборатории, они несли какую-то тяжелую штуку, прикрытую куском ткани, и по знаку Ороса положили ее на пол.
– Что это? – спросил я у Ороса.
– Дар, который в знак примирения посылает тебе Хесеа, – ответил он. – Я слышал, что вчера вечером ты посмел с ней поссориться.
Он сдернул ткань, и мы увидели большой сверкающий слиток, в моем и Лео присутствии помеченный Знаком Жизни: этот знак можно было видеть на поверхности слитка. Только теперь это было золото, а не железо, золото такое чистое и мягкое, что я мог бы ногтем нацарапать на нем свое имя. Тут же лежал и мой нож: лезвие его как было, так и осталось стальным, а вот рукоятка стала золотой.
Позднее Айша попросила меня показать нож и была не вполне удовлетворена результатами эксперимента. В лезвие на целый дюйм вплавились золотые полосы и пятна, и Она опасалась, что сталь потеряла закалку и прочность, тогда как Она намеревалась сделать золотой только рукоятку[101].
С тех пор я часто раздумывал, каким образом Айше удалось осуществить это чудо: из каких веществ составила Она ту сверкающую, подобно молнии, субстанцию, с помощью которой Она изготовляла золото, раздумывал я и о том, есть ли у этой субстанции какая-либо связь с Животворным Огнем, пылающим в пещерах Кора[102]. Я и по сей час не знаю ответа на этот вопрос, ибо он выше моего понимания.
Предполагаю только, что, готовясь к покорению земного шара, а для этого хватило бы одних ее алхимических познаний, Айша повелела, чтобы золото выплавлялось в пещере непрерывно.
Как бы там ни было, в течение нескольких дней, проведенных нами вместе, Айша больше не возвращалась к этой теме. Видимо, Она добилась своей цели и успокоилась, или же, поглощенная другими, более неотложными делами, забыла об этом своем замысле, или на время отложила его осуществление. По необходимости мне приходится многое опускать в своем повествовании, но я пространно описываю этот странный случай и связанные с ним наши разговоры, ибо он произвел на меня сильнейшее впечатление как поразительный пример власти Айши над тайными силами Природы. Вскоре мы получили еще более устрашающее подтверждение этой власти.
<p>Глава XXI</p><p>Пророчество Атене</p>На другой день после того, как мы стали свидетелями этого чуда – превращения железа в золото, – в храме состоялась большая служба; ее целью, как мы поняли, было «освящение войны», на этой службе мы не присутствовали, но вечером, как обычно, собрались все втроем за ужином. Айша сидела в странно изменчивом настроении: то была мрачна и угрюма, то весело хохотала.
– Знаете ли вы, – сказала Она, – что сегодня я была Оракулом: эти глупые горцы прислали своих шаманов, чтобы те узнали у Хесеа, как будет идти война, кто погибнет, а кто покроет свое имя славой. А я… я не могла сказать им, я строила предсказания так, чтобы каждый мог истолковать их по-своему. Как будет идти война – я хорошо знаю, потому что буду сама направлять ее ход, но читать будущее я не могу – как и ты, мой Холли, – к сожалению. Для меня и все прошлое и настоящее озарены светом, отражающимся от этой черной стены – будущего. – Она надолго задумалась, затем подняла глаза и с умоляющим видом сказала Лео: – Очень тебя прошу: побудь эти несколько дней дома, можешь даже сходить на охоту. Я останусь с тобой, а командовать племенами в этой пустяковой стычке пошлю Холли и Ороса.
– Ни за что! – ответил Лео, дрожа от негодования, – так возмутило его, человека храброго до безрассудства, предложение послать меня на войну, тогда как он будет прохлаждаться здесь, в храме, к тому же, хотя в теории он осуждал кровопролитие, ему отнюдь не было чуждо упоение битвой. – Нет, Айша, я не останусь. Не останусь, – повторил он. – А если ты отправишься без меня, я последую за тобой и все равно приму участие в войне.
– Тогда поедем вместе, – сказала Она. – Пусть несчастье, если ему суждено случиться, падет на твою голову. Нет, нет, любимый, – на мою голову.
