Проспал я часов семь-восемь – это был первый настоящий отдых, после того как дау пошла ко дну, ибо когда я проснулся, солнце стояло уже высоко в небе. Носильщики шагали быстро, проходя в час мили четыре. Сквозь полупрозрачные занавески, искусно прикрепленные к шестам, я, к своей бесконечной радости, увидел, что край вечных болот – позади, наш путь лежит через поросшую травой равнину к большому холму в виде чаши. Тот ли это самый холм, который мы видели с канала, я так до сих пор и не знаю, ибо получить такие сведения у здешних людей невозможно. Я посмотрел на носильщиков. Все они были великолепно сложены, высокого, не менее шести футов, роста, с желтоватой кожей. Вообще говоря, они сильно походили на восточноафриканских сомалийцев, только волосы у них спадали густыми черными прядями на плечи, а не курчавились, как у тех. У них были красивые гордые лица с ровными сверкающими зубами. Но я никогда не видел лиц, отмеченных такой холодной угрюмой жестокостью, почти сверхъестественной в своей интенсивности, лиц, которые казались бы мне такими отталкивающими.
Поразила меня и их неулыбчивость. По временам они затягивали все ту же монотонную песню, но остальное время молчали, их мрачные, злобные физиономии ни разу не озарились светом улыбки. К какой расе принадлежат эти люди? – размышлял я. Говорят они на исковерканном арабском языке, и все же не арабы, – тут нет ни малейшего сомнения. Слишком уж темна их кожа, к тому же с желтоватым оттенком. Не знаю почему, но, глядя на них, я испытывал постыдный, тошнотворный страх. Пока я предавался своим размышлениям, со мной поравнялся другой паланкин. В нем сидел старик в свободно ниспадающем беловатом одеянии из грубого льняного полотна: видимо, тот самый, кого называли «отцом». Это был удивительного вида старик с белоснежной бородой, такой длинной, что она чуть не доставала до земли, с крючковатым носом и острым и немигающим, как у змеи, взглядом. Я даже не берусь описать сардонически-насмешливое, мудрое выражение его лица.
– Ты не спишь, чужеземец? – спросил он тихим низким голосом.
– Нет, отец, не сплю, – ответил я учтиво, стараясь не раздражать это древнее Исчадие Зла.
Он слегка улыбнулся, поглаживая свою прекрасную белую бороду.
– Из какой бы страны ты ни прибыл, мой чужеземный сын, – сказал он, – в этой стране, я вижу, не только знают наш язык, но и с детства обучаются вежливости. А теперь поведай мне, каким образом очутился ты в этом краю, куда с незапамятных времен не ступала нога чужака. Неужто вам всем опостылела жизнь?
– Мы ищем новое, – смело ответил я. – Старое нам наскучило, и мы вышли из глубин моря, чтобы познать непознанное. Мы принадлежим к отважной расе, которая – о мой досточтимый отец – готова жертвовать жизнью, если этой ценой может раздобыть хоть несколько свежих сведений.
Старый джентльмен хмыкнул:
– Возможно, это и правда, у меня нет оснований сомневаться в твоей искренности, иначе я сказал бы, что ты лжешь, сын мой. Во всяком случае,
– Кто она –
Старик посмотрел на носильщиков и с легким смешком, от которого мою грудь обдало холодком, ответил:
– Скоро узнаешь, мой чужеземный сын, если, конечно,
– Во плоти? – переспросил я. – Что ты хочешь сказать, отец?
Старик промолчал, только зловеще усмехнулся.
– Как называется твой народ?
– Амахаггеры (Обитатели Пещер).
– Можно ли спросить, как зовут отца?
– Биллали.
– А куда мы направляемся, отец?
– Увидишь. – По знаку старика носильщики перешли на бег и нагнали паланкин, где сидел Джоб (одна его нога свисала сбоку). Разговор с Джобом, очевидно, не состоялся, потому что носильщики побежали дальше, к паланкину Лео.
Убаюканный приятным покачиванием, я опять заснул: чувство смертельной усталости все еще оставалось. Когда я проснулся, мы проходили через скалистое базальтовое ущелье, здесь росло много прекрасных деревьев и цветущих кустов.
