Последний урок тянулся особенно долго. Айвам почти не слушал, что говорит учительница, и, ёрзая на скамейке, поминутно глазел в окно.
— Айвам, что ты сидишь как на горячих углях? Сиди спокойно и слушай внимательно, что я объясняю, — строго сказала учительница. Айвам понурил голову и опустил карие глаза на изрезанную ножом крышку парты. Мальчик как бы превратился в костяного черноголового истуканчика, какие дядя Тэнмао вырезал из моржовых бивней, долго пролежавших на дне моря и оттого почерневших. Он сидел неподвижно, сложив руки на груди, как у костяных божков. Но, несмотря на строгое замечание учительницы, терпения его хватило ненадолго. Скосив один глаз, он опять заглянул в окно, освещённое снаружи луной.
Стояла пора полярной ночи, время, когда навага идёт вдоль берегов косяками. Ловля рыбы и беспокоила Айвама. Зайдёт луна, тогда не пойдёшь во льды половить рыбку.
Немного вытянутая голова Айвама, покрытая коротко остриженными волосами, словно жёсткой черной щетиной, с небольшой впадиной посредине черепа обращала на себя внимание. Мальчик казался серьёзным и озабоченным. Учительница посмотрела на него и хотела вторично сделать замечание, но тут прозвенел колокольчик, извещавший об окончании урока. Айвам перемахнул через парту и первым выбежал из школы, на бегу одеваясь в красиво расшитую меховую кухлянку.
Снежная тропинка к яранге проходила по гранитным камням, с которых ветер сдувал снег, и они чернели, как летом. Сокращая путь и прыгая с камня на камень, Айвам во весь дух мчался домой, сверкая пятками оленьих торбасов. От январской оттепели и наледи камни были скользкие. Мягкие торбаса с влажной лахтажьей[1] подошвой скользили по ним, и нужна была необычайная сноровка, чтобы бежать с такой скоростью и не расквасить себе нос. Но Айвам был отличный прыгун, он ни разу не споткнулся. В свои двенадцать лет он уже брал призы по прыжкам даже в соревновании со старшими мальчиками. И если бы не занятия в школе, он ходил бы на охоту за нерпой и кормил бы семью мясом, как его отец, давно уже погибший во льдах. Но теперь вот и рыбку половить некогда: в школу надо ходить. А как хорошо ловить рыбку навагу!
Луна, за которой следил Айвам, заменяла давно скрывшееся солнце. Айвам очень спешил; ведь скоро и луна — единственный источник света — скроется в торосах моря.
Так он вбежал, запыхавшись, в сенки своей яранги и, быстро приподняв занавеску мехового полога, передал матери школьную сумку. Затем, торопливо схватив со стенки яранги рыболовный крючок с блесной и мешок из нерпичьей кожи, бросился к выходу.
— Айвам! — послышался голос матери. — Не хочешь ли ты убежать куда? Или ты забыл, как я люблю поскорей услышать школьные новости? Да и не мешало бы тебе съесть кусок нерпичьего мяса. Ведь мясо молодой нерпы ты не отличишь от гуся.
— Нет, Уакат! Я поем и расскажу тебе новости посла, когда наловлю рыбки. Луна скоро зайдёт — крикнул мальчик на бегу и добавил: — Нельзя пропустить ход наваги.
Доносились ещё какие-то слова Уакат, но Айвам уже не разбирал их и мчался к обрывистому морскому берегу.
Вслед за ним, спотыкаясь и ударяясь мордочкой о камни, гнался Лилит. Грязный мохнатый Лилит. Он всегда перепачкается в нерпичьем жиру. Он даже ещё не научился как следует облизывать себя. Его нельзя было бы и любить, если бы он не был таким умным и ласковым. И, кроме того, Лилит всегда весёлый. Он может даже смеяться глазами, а если чуть обидишь, то и плакать. Вот какой Лилит! Айвам в жизни Лилита в своё время принял большое участие. Короче говоря, Айвам спас жизнь ему.
— Оставлять белошёрстного щенка — зря корм переводить. Толку не будет. Все равно из него не выйдет настоящей собаки. Он даже не удержался на донышке ведра, — категорически и со знанием собачьего дела сказал дядя Тэнмао.
Конечно, дядя Тэнмао говорил правильно, и вот почему. Когда принесли ещё слепых кутят от только что ощенившейся Звёздочки, он взял их и положил на дно перёвернутого ведра. Слепые кутята кишмя кишели на донышке, ворочались, ползали и некоторые сваливались за борт.
— Вот те, которые подползают к краю и чувствуют опасность и отползают назад, — объяснял дядя Тэнмао, — они будут разумными собаками. На таких не страшно ездить в пургу: не свалишься с обрыва. А эти, что упали с донышка ведра, — свалились, не чувствуя опасности, — не собаки. За такую собаку не только трёх песцов никто не даст — на заячью шкуру никто её не захочет выменять.
Одноглазый дядя Тэнмао был достойным человеком. Еще будучи молодым парнем, он слыл искусным охотником на диких оленей. Однажды в горах он заарканил очень крупного оленя-быка. Тэнмао отличался тогда необыкновенной силой, и всё же он с трудом подтянул его. Огромный бык, лишённый свободы, метался как безумный, увлекая за собой охотника. Тэнмао упирался ногами в снег а сам напрягался до предела.
