Слушая однажды в моем исполнении балладу Высоцкого, он обмолвился, что наказание отбывал за… тут его позвали судовладельцы.
О морском его прошлом свидетельствовали вытатуированные на предплечье якорь и русалка, бледно–голубые, как водяные знаки.
А еще он хромал на левую ногу. Это в ледяном лесу под Выборгом призрачный финн прострелил ему сухожилие. Да, в сороковом.
Родных и близких у него не было.
Летом удил покрытых золотой (мазутной) пленкой окушков и ершиков. Рыбу распродавал в трамвае на пути к дому, оставшееся дарил коммунальным старухам, которые, кстати, на него просто молились, ибо всегда мог починить будильник, прочистить слив унитаза, вбить в стену гвоздь.
А для птиц развесил в роще вереницы консервных банок и регулярно наполнял их кормом.
А предчувствуя грозу, шустро шастал между лодками, катерами и яхтами, гладил их по обшивке, как бы успокаивая. С первым громом воздевал кулачище в небеса! Облитый ливнем, орал в ответ матом!
Это он так волновался за вверенные ему плавсредства. «Берега рек, и особливо берега болотистые, отличаются повышенной электропроводимостью. Заурядная молонья способна спалить лодку со скоростью в сто тысяч раз превосходящей скорость звука!» – цитировал он сведения из научно–популярного журнала.
И вот подозревал я, что отнюдь не отсутствием мзды за попечение объясняется участь доставшегося Тобиасу корыта, чудилось мне, что Николай Петрович сверхъестественным каким–то образом контактирует со стихиями: водной, воздушной, огненной…
Не раз (якобы в шутку) заявлял я другу: «Судно твое умышленно обрек Николай Петрович на мученическую гибель. Хорошо бы дознаться, когда именно прохудилось оно: до перемещения в угол укромный или после? Почему–то думается, что до перемещения было оно в целости и сохранности».
«Ну и что? – возражал Тобиас. – Ну и что? Николаю Петровичу виднее, как распорядиться плавсредствами пропавших без вести судовладельцев».
«А то, – пояснял я, – что Николай Петрович – не сторож вовсе, а жрец! Жрец в соответствующей роще!»
Тобиас обладал чувством юмора и не обижался за Николая Петровича, которому был благодарен. Они ведь были коммунальными соседями, и старик, зная увлечение Тобиаса парусным спортом и намерение поступить после школы в мореходку, разрешил ему возиться с бесхозным судном. Он говорил тетке Тобиаса при встречах на коммунальной кухне: «Пущай плотничает на свежем–то воздухе и у меня на глазах».
Сидя однажды на унитазе, установленном в нише этой кухни, услышал я через дверь мнение Николая Петровича относительно будущности моего друга.
Это мы праздновали тобиасов день рождения, и Виктор Аккуратов с Федосеем развесили над столом дымную беседу, и Генка Флигельман танцевал по очереди с каждой из девушек, которых по обыкновению привел в количестве большем, чем требовалось, и Елена, призывая присутствующих отведать пирожков с капустой, немудрящим таким способом старалась отвлечь внимание девушек от Федосея (излишние предосторожности – девушки глядели только на Генку).
И вот нечаянно я подслушал разговор Николая Петровича с Людмилой Сергеевной, теткой Тобиаса, и узнал, что отец его был англичанином по фамилии Ферн, был арестован в сорок восьмом и умер в лагере. Тобиас родился через день после ареста отца. Мать его умерла при родах. «И ты, Сергеевна, молодец, что до сих пор ничего парню не говорила. Умерли родители – что ж поделаешь. А кто такие они были и прочее – потом как–нибудь узнает. В обчем, не видать парню моря, анкетные данные у него — хуже некуда».
Я сидел на унитазе, разинув рот, – ну и дела, ничего себе. Сунул руку в холщовый мешочек, висевший в углу, и не заметил (настолько обалдел от услышанного), что вместо обрывка газеты вытащил листок наждачной бумаги, кем–то коварно вырезанный по обиходным размерам. Ощутив трение крупных корундовых крох о ягодицу, вскрикнул! Голоса за дверью умолкли, потом Людмила Сергеевна спросила укоризненно: «Опять ваши дурацкие шутки, Николай Петрович?» «Не пойму, ты это о чем, Сергеевна?» – ласково отвечал Николай Петрович [18].
Когда голоса на кухне отзвучали, я выскользнул из ниши, преисполненный искреннего сочувствия к Тобиасу, потому что он же был такой благополучный, такой румяный и синеглазый, и главное, цельный… цельный как… как дубовый бимс! был чемпионом школы во всех видах спорта, и точные дисциплины тоже легко ему давались, и вот я представил, каково ему будет однажды осознать свою инаковость, свое от всех отличие со знаком минус… Сын репрессированного англичанина – с ума сойти. Дуб, молнией расщепленный! Нет уж, пущай как можно дольше пребывает в неведении относительно анкетных своих данных, пущай плотничает покамест на свежем воздухе, а там посмотрим.
Мы подружились в пятом классе, заметив друг за другом склонность (потребность?) рисовать на обложках учебников чернильные тщательнейшие парусники. Теперь я понимаю, это в нас аукалась генная память! Получили также объяснение и необыкновенная легкость, с которой он овладел английским, и безупречное его произношение – преподавательница ему завидовала!
