На людей смотреть тоже больно, но по другой причине, особенно на юношей, — бледные тени в черных от смолы и дегтя рубищах.
В день Святого Валентина, совпавший с днем выхода из Магелланова пролива, велел выдать команде утроенные порционы спиртного – и чтобы пили за здоровье оставленных дома дам. Впервые за многие месяцы вспомнил о Серине… Юнгу нарядили женщиною, плясали с ним по очереди и шутливо целовали его – шутливо лишь до тех пор, покуда не выяснилось, что это и в самом деле женщина!
Теперь однако никто не пытался спровадить оную за борт — напротив, всякий оказывал ей внимание.
На горизонте уже белели дуврские скалы, когда, к великой моей радости, опамятовался капитан Еллоу. Впервые за время плаванья поглядел на меня осмысленно и попросил созвать в кают–компанию весь офицерский состав, дабы посоветоваться, где на фрегате возможно приютить старцев наилучшим образом…»
Сведения о жизни Перегрина по возвращении из плавания скудны. Награбленного едва хватило, чтобы возместить Адмиралтейству убытки (гибель пяти кораблей) и выплачивать пенсионы семьям убитых, пропавших без вести или ставших инвалидами. Все же Перегрина представили к награде, но тут разразился мятеж, одним из зачинщиков коего считался его старший брат, и с награждением решили повременить.
Мятеж подавили, начались казни участников и заподозренных в сочувствии. Перегрина не тронули, но и доверить ему командование каким–либо кораблем не спешили.
Самое печальное в истории с Перегрином следующее: отношения с Испанией улучшались, и если бы Адмиралтейство узнало о том, что некий энтузиаст корпит над отчетом об экспедиции, цели и задачи которой плохо согласовались с официально заявленным Великобританией курсом на мирное сосуществование, несомненно приняло бы оно меры, дабы воспрепятствовать огласке компрометирующего документа…
Писал Перегрин поневоле второпях, с оглядкою на жену Серину, всякий раз при ее приближении вздрагивая и ложась на бумагу грудью.
Эта Серина, обвенчавшись с юным милейшим мидшипменом, таковым и ждала его, дура, из кругосветки. Рассчитывала, вдобавок, что притаранит ей сундук, набитый золотыми дублонами. А вернулся нищий, пьющий, увез ее из Лондона в нортумберлендскую трущобу и тем самым лишил возможности вести привычный образ жизни, то есть ежевечерне посещать театральные представления, – ах, на обратном пути она всегда попадала в какую–нибудь потешную переделку!..
Мстя за обманутые ожидания, она выкрадывала у него готовые главы отчета и растапливала ими камин.
Упрямо восстанавливал текст, но память его с годами, конечно, слабела. И способность к связному повествованию тоже. Возвращалась к нему эта способность лишь после принятия нескольких порционов рома.
Но почему же не прятал он от жены злосчастную свою рукопись?
Мне кажется, я понимаю причину. Неглупый Перегрин скоро догадался, что Адмиралтейству отчет его не нужен. Однако испытывал он естественную потребность хотя бы некоему никому рассказать о пережитом, посему и продолжал свой неблагодарный труд.
Ну, а рядом была Серина…
Сдается мне, что Перегрин, выходя по какой–нибудь надобности из кабинета, нарочно оставлял отчет на видном месте. Надеялся, что Серина когда–нибудь пробежит–таки глазами страницу, другую, и вот тогда, вся в слезах, кинется ему на шею и воскликнет в раскаянии: «Милый Перегрин, прости, я же не знала, сколько много ты в плавании своем натерпелся!»
Воображая сцену сию, не уставал снова и снова воспроизводить один и тот же, уже порядком ему прискучивший текст…
* * *
Из дневника переводчика
От пурги железной рожа рябая,
Но зато зеркальны будут болванки.
Стискивал зубы, станочек врубая,
В перерыве ждал на троих полбанки,
И полжизни прожил в жанре юродства Ох, и ныла под кепкой подкорка А по возвращении с производства
Кушал несладко да грезил горько
О не случившейся лучшей доле
На этом (и единственном) свете О семантически чистом поле,
Когда не стыдно жизни и смерти.
Утром подкатывает автобус – рывок, рывок – заталкиваюсь внутрь, вдыхая чужой перегар, выдыхая свой, – ну да, я же свой, свой, мужики! Понеслись навстречу светлым от злобы будням, демонстрируя сплоченность, как селедки в бочке.
Настроение у меня было ниже среднего. Я все никак не мог успокоиться после вчерашнего разговора с начальником цеха. Проходя мимо, он бросил:
– Зайди ко мне.
Недоумевая, зачем это я ему понадобился, я выключил станок. Вытер ветошью руки. Неужели он все–таки внял давнишним моим просьбам и сейчас объявит: «Готовься, Леха, к сдаче на пятый разряд?» А может, всего лишь хочет отправить в колхоз на картошку? Тоже ведь вариант, потому как осень… Постучался в дверь кабинета, вошел.
Начальник стоял у окна, спиной к двери. Обернулся, спросил сурово:
– Леха, ты знаешь, кто у нас теперь генеральный секретарь?
– Андропов, – ответил я.
– А где он раньше работал, тебе известно?
– Да.
– Ну так вот, много болтаешь. Иди, и я тебе ничего не говорил.
– Спасибо, – пробормотал я, пятясь из кабинета.
