– Извините, я не понимаю… Что за панибратство… – сказал Оливер.
– Не узнаешь? Я же Алан Арброут! – чуть не плача воскликнул примат и, обернувшись к сидящим в первом ряду, пояснил: – А это братик мой Оливер! Вот и свиделись наконец-то!
Проснувшиеся кураторы с умильными улыбками переглядывались и толкали друга дружку в бока, изображая радость по поводу встречи двух братьев, которых жизнь сначала разлучила, а теперь снова свела при посредничестве самого гуманного в мире государства, вот оно как бывает, в жизни-то, почище, чем в романах.
– Какой еще Арброут? – резко спросил Оливер. – Не знаю я никаких… – Тут он осекся, дико воззрился на шимпанзе и вдруг закричал (визгливо, с истерическими нотками): – Прекратите надо мной издеваться! Мало вам, что в лагерь засадили, что не печатаете… Суки, п-па…
Шимпанзе ответил негромко, но так спокойно, что стало ясно: давешние плачущие интонации – всего лишь дурачество, юродство, если не насмешка:
– Ну-ну, не горячитесь, милорд. Преподавательница французского языка, мисс Боадицея Арброут, надеюсь, вам еще памятна? Не забыли, надеюсь, учительницу первую свою?
Оливер молчал, глядя в пол.
– Ну так вот, дорогой братец, – продолжал Алан Арброут, – матушка зачала меня от нашего с тобой батюшки, сэра Чарлза, и произошло это в замке Шелл-Рок, где она вынуждена была служить гувернанткой. Женщина с передовыми взглядами, она за гроши гробила здоровье в сырых и мрачных руинах! Ну что ты на меня уставился, Оливер? Да, это я, твой брат, Алан Арброут. Надо сказать, еле тебя отыскал в бардаке вашем российском. Хорошо хоть, товарищи помогли.
Последнюю фразу Оливер уже не услышал, потому что упал в обморок.
Пришел в себя в шикарном гостиничном номере (зеркала, полированная мебель, бархатные портьеры), на огромной кровати. Напротив, нога на ногу, расположился в кресле Алан Арброут со стаканом в руке. На прикроватной тумбочке стояли бутылка виски и телефонный аппарат.
– Ну что, очухался? – спросил Арброут по-английски. Боже, как давно Оливер не слышал родную речь. Дома они с Эмилией по ее инициативе давно уже разговаривали по-русски, а больше и негде было. – Ты как пьешь, со льдом или без?
Оливер сел, свесил ноги с кровати. Голова гудела – видно, при падении здорово ушибся.
– Кто ты такой? – спросил он, потирая затылок.
– Я ж тебе сказал, – засмеялся Арброут. – Не веришь? Вот ей богу.
– Мы же с тобой не похожи совсем…
– Ну и что? Ты похож на матушку, я – на батюшку, ха-ха-ха!
– А как ты оказался в России? И почему ты с ними… ну, с этими?
– Не понял. А ты с кем? – прищурился Арброут.
– Ну, я… я здесь давно…
– Ха-ха-ха! А я еще давнее! Еще когда ты в Париже прикидывал, где лучше, я здесь уже своим человеком был.
– Как же это у тебя получилось?
– А, – махнул рукой Арброут, – долгая история. Хотя, наверное, стоит рассказать. Про тебя-то я все знаю, специально этим занимался. Ну так вот, когда мама умерла, меня взяла к себе на воспитание вдовушка Хангер…
– Вдовушка Хангер? – переспросил Оливер.
