Вообще-то мы привыкли, что Генка знаком со всеми девушками, проживающими на улице Фурманова и прилегающих к ней.
Всякий раз, идя с ним куда-либо, я от души потешался (а Аккуратов скрипел зубами от зависти), когда Генка через каждые десять метров восклицал: «Привет, старуха (или старушка, или старушенция)!» и останавливался перекинуться словечком или послать воздушный поцелуй высовывающимся из окон.
Немало его подруг перевидали мы и в комнатушке Савушкиных.
Но эта внешними данными превосходила всех виданных прежде.
Генка, разумеется, был и с этой девушкой знаком, вступил с ней в беседу, и в два языка они принялись молоть милую, но совершенно невнятную для посторонних слушателей чушь, – обсуждали подробности вечеринки у некоего Левки Левина, где оба классно оттянулись и расслабились.
Девушка при этом постреливала в меня голубым глазом, – и я то и дело вздрагивал, ощущая у виска завихрение жаркого воздуха.
– Ах, да, – наконец спохватился Генка, – давайте я вас познакомлю. Это Леша, он пишет стихи...
А была она в желтом, расчетливо облегающем, коротком – до колен.
И мордашка такая гладкая. Холеная такая. С темно-алым румянцем на смуглых ланитах.
И волосы как мед.
– Знаем, знаем! – засмеялась девушка и вдруг немигающим голубым прострелила меня насквозь.
И я упал.
– Ну ладно, – сказала она, мельком взглянув на распростертое тело, – завтра контрольная, надо хотя бы учебник полистать. Покеда, мальчики.
– Позвольте, сударыня, пожелать вам успехов в учебе, – расшаркался Генка в опасной близости от моего лица. – Кстати, как вас величать по батюшке? Я почему спрашиваю – дабы впредь обращаться к вам, такой уже взрослой и рассудительной, с надлежащим уважением...
– Генриховна, – смеясь, подсказала она и пояснила: – Мой папа – англичанин.
Когда други подняли меня и прислонили к решетке Чертова скверика, девушка уже удалялась.
– Не ушибся? – спрашивал Аккуратов и больно шлепал по лицу, якобы желая привести в чувство, а на самом деле вымещая на мне обиду за то, что в этом эпизоде оставили его без внимания.
Я обернулся. Обернулась и она.
– Ага! – закричал Генка. – Ничего девочка, да?
– Кто это?.. – спросил я заплета… заплетающимся… ох, я и вздохнуть не мог. – Кто это такая?
– Да это же Лидка Бернат из восьмого «а». Но тебе я не советую с ней связываться... – ответил Генка.
А я... я расспрашивать подробнее пока не решился, что-то в груди у меня защемило.
И придя в комнатушку Савушкина, вяло я в тот раз цапался с Федосеем и вовсе без всякого сочувствия выслушивал Тобиасовы жалобы на дороговизну материалов и дефицит инструментов.
Застряла поперек черепной коробки и никак из нее не выскакивала картинка: сияние сирени за чугунной решеткой, девушка с волосами как мед и глазами как лед...
Видя мое состояние, Генка сжалился и сообщил, что проживает она по адресу: Фурманова, дом десять, квартира шесть... а выглядел я и в самом деле ужасно: то бледнел, то краснел, глаза выкатывались из орбит, тело содрогалось от учащенного круговорота крови.
Как однако смотрела она
И вдруг осознал я, что видел ее прежде, ну точно, на переменах в школе и видел. Видел, но не выделял среди прочих, они же все на одно лицо были, фифы эти в черных атласных фартучках! С бантами белее магния горящего! И щеки аж оранжевые от румян! И глазищи, сдобренные ваксою, шевелящиеся, как членистоногие жуки!
Ну и неудивительно, что, проталкиваясь на переменах сквозь толпу, не различал я среди многих –
Что же касается ее восклицания «Знаем, знаем!», так еще бы она меня не знала, столько раз выступавшего на торжествах в актовом зале с чтением стихотворений, в которых я вслед за Евг. Евтушенко и А. Вознесенским смело выражал свое отношение ко всему происходящему в мире, вызывая восторг ровесниц и либерально настроенной части учительского состава.
Ах, неспроста она обернулась! Причем, даже и неважно, глянулся я ей или, напротив, внушил антипатию мрачной своей физиономией, главное-то она почувствовала! Почувствовала, что мы созданы друг для друга.
Ведь обернулась же.
Возвращался я от Федосея пошатываясь, держась за ушибленный бок. Дома сразу кинулся в кухню сочинять стихи!
Мы с мамой жили тогда в одной комнате, и если я загуливался допоздна, сочинять приходилось в кухне.
И вот положил на кухонный стол лист бумаги... И впервые ничего у меня не получилось. Вроде и мысли в голове теснились, и чудный такой звон из ниоткуда слышался... «глаза как лед и волосы как мед» написалось.
