Бадмаев слегка насупился: его покоробила грубая формулировка, он предпочитает слово «передал».
– За сколько вы продали алмаз барону? – повторил Загорский.
Бадмаев замялся.
– Ну, скажем, за сто тысяч, – сказал он.
– Значит, не меньше, чем за триста, – заметил Нестор Васильевич.
– Не вижу в этом ничего предосудительного, – обиженно отвечал старый лекарь. – Ему был нужен алмаз, мне – деньги, вполне цивилизованный обмен.
– Вот что я вам скажу о вашем цивилизованном обмене, – Загорский поднялся из-за стола. – Эти деньги вам не помогут и даже не пригодятся, поверьте моему слову. Раз за вас взялось ЧК, так просто оно вас не отпустит. Мой вам совет – бегите из России сломя голову.
С этими словами он вышел вон из комнаты. За ним молча следовал его верный Ганцзалин.
Бадмаев проводил хмурым взглядом неразлучную парочку и печально улыбнулся. Он бы тоже мог дать им совет, но они не хотят советов. Они не знают, кто такой Унгерн и даже не представляют, с кем им теперь придется иметь дело. Да, старуха с косой не сломала Загорского, но есть человек, который доделает за смерть ее дело – и зовут этого человека барон Ро́берт Ни́колаус Максими́лиан фон У́нгерн-Ште́рнберг!
Дом Бадмаева Загорский с помощником покинули, как и вошли в него, то есть через окно.
– Не было печали, черти накачали, – сказал Нестор Васильевич озабоченно, отряхивая слегка запачкавшиеся при приземлении брюки.
– Придется ехать к барону? – спросил Ганцзалин.
– Придется, придется, – рассеянно кивнул хозяин. – Другой вопрос – как? Мы в Москве, Унгерн, насколько я понимаю, где-то в Забайкалье, рядом с атаманом Семёновым. Между нами – воюющие армии большевиков и адмирала Колчака. Вопрос – как перейти линию фронта и остаться в живых?
На синем небе не видно было ни облачка. Солнце грело не по сезону жарко, подсвечивая зубцы и шпили московского Кремля, делая их необыкновенно объемными, так что глаз как будто не просто видел их, а прямо ощупывал.
Из Боровицких ворот древней твердыни решительным шагом вышел молодой человек, похожий на индуса – с широким ромбовидным лицом, большими, несколько рачьими глазами, тяжелым орлиным носом и пухлыми губами. Молодой человек был, однако, одет не в тюрбан и шальвары, как полагалось бы ему по внешности, а в форму высшего комсостава Красной армии. Звали молодого человека Михаил Тухачевский, и он состоял на должности командарма Пятой армии РККА, которая вела сейчас нелегкие бои с полчищами так называемого Верховного правителя России адмирала Колчака.
Тухачевский был ненадолго отозван с театра военных действий для консультаций с народным комиссаром по военным и морским делам Львом Давыдовичем Троцким. Старый революционер Троцкий за свою жизнь побывал в самых разных партиях и фракциях, а большевиком стал только в 1917 году. Это не помешало ему за два года сделать в советском правительстве головокружительную карьеру, фактически став вторым человеком после Ленина.
Впрочем, Тухачевскому на карьеру жаловаться тоже не приходилось. В двадцать пять лет он уже стал командующим Первой армией. Затем его как командира хитрого, решительного и равно беспощадного как к чужим, так и к своим постоянно перебрасывали на самые тяжелые участки гражданской войны. Именно благодаря этому он оказался командармом Пятой армии как раз после того, когда в марте 1919 войска Колчака перешли в наступление и прорвали восточный фронт большевиков.
Пятая армия ответила контрударом и даже некоторое время теснила белогвардейцев, однако нынче колчаковцы снова перешли в наступление. Понятно, что разговор с Троцким проходил нелегко – тот требовал прекратить отступать и любыми средствами задержаться на достигнутых рубежах. Это было проще сказать, чем сделать: голозадой Красной армии противостояли лучшие офицеры Российской империи. Однако терять красноармейцам, как верно заметил Маркс, было нечего, а приобрести они могли очень много. Что мог приобрести в этой борьбе сам Тухачевский, трудно было даже представить. Честолюбивый молодой генерал рассчитывал в ближайшие пару лет стать как минимум главнокомандующим, а там чем черт не шутит, даже и заменить собой самого наркомвоена Троцкого.
Помимо разговоров о военной стратегии, Лев Давидыч дал своему любимцу Тухачевскому весьма неожиданное и довольно щекотливое задание. Сейчас Михаил Николаевич задумчиво двигался к автомобилю, размышляя, как бы получше это задание выполнить.
Серо-стальной «паккард», который на эти дни выделило ему правительство, стоял на аллее Александровского сада. Долговязый седоволосый шофер в черной кожаной куртке и черном же кепи молча открыл дверь перед командармом. Тухачевский, погруженный в свои мысли, заметил, однако, что шофер у него другой, не тот, который вез его в Кремль.
– У того смена закончилась, а я заступил, – объяснил водитель солидным баском.
