«Бабушка, — спросила я. — А за что дедушку Исаака посадили?»
«Еврей он был», — объяснила бабушка. «А за это что, в тюрьму сажают?» — «Профессор он был». — «И за это сажают?» — «Ну что ты пристала, — рассердилась бабушка. — У нас за все сажают!»
Тут вмешался дедушка, который попытался ПРОЯСНИТЬ ситуацию: «Исаак Маркович написал книжку „Пушкин и мировая литература“. Про то, что Пушкин любил иностранных писателей и учился у них. А тогда это называлось „космополитизм“».
«А, ну да! — обрадовалась я, наконец начиная что-то понимать. — Про это мы в школе проходили:
это же он откуда-то с французского перевел».
«Ну, тут уж ты, положим, глупости говоришь, — не выдержал дедушка. — Ты подумай сама:
— и какой же это француз мог такое написать? Это только наш русский классик, Александр Сергеевич Пушкин. Чисто русская литература». «Да, правда, — сказала я пристыженно. — Наверное, я что-то перепутала. Но все равно, Пушкин ведь не русский, а араб».
«Ну, хватит! — приказала бабушка, озираясь по сторонам. — Ты смотри, еще в школе это не скажи».
«Да сейчас уже можно, — успокоил дедушка. — Это после войны за космополитизм сажали. Тогда еще много было ошибок в строительстве социализма. А теперь времена свободные. КУЛЬТ ЛИЧНОСТИ разоблачен! А то, что она сегодня услышала от несознательных элементов, это типичные перегибы на местах, которые еще встречаются в нашем обществе. Но мы с этим будем решительно бороться!»
«Вот и боритесь, — сказала бабушка. — А вы идите уроки учить. Нечего тут разговоры разговаривать. И я с вами зря время трачу». И бабушка собралась уже было выйти из комнаты, но в этот момент я вспомнила про самое главное.
«Бабушка, подожди!» — «Ну что еще?» — бабушка обернулась на пороге. «А как ты думаешь, если бы дедушка Исаак и бабушка Хана не умерли, они бы нас с Танькой любили?» — «Ну о чем ты говоришь, — удивилась бабушка. — Конечно, любили бы! Еще как бы любили! Заботились бы о вас, беспокоились, учили бы вас, гордились бы вами, книжки бы вам читали!»
«Ну, тогда я их тоже люблю, — сказала я. — И я буду их защищать!»
Дедушка ошибался. Как я узнала уже гораздо позже, это стихотворение Пушкин действительно перевел с французского. Его написал Проспер Мериме, оно называлось «Конь Фомы Второго» и было опубликовано в сборнике «Гюзла».
«Еще чего придумала, — опять испугалась бабушка. — Защитница какая нашлась! Им ты уже не поможешь, а себе навредишь. Не лезь, куда не следует, — больше толку будет. Ой, да что ж это делается! Третий час уже, а у меня до сих пор обед не приготовлен!» И бабушка ушла на кухню.
Таня вернулась за пианино — ей задали разучить новую пьеску, дедушка пошел читать газеты, а я опять села на ковер, обняла Джерика за рыжую голову, прижалась к нему и сказала: «Джеринька, голубчик ты мой! Джереле, херцеле! Пожалуйста, не уходи от нас никогда! Ведь ты теперь наша собака!»
И он лизнул меня в щеку розовым языком.
Так Джерик стал нашей СОБАКОЙ.
Каждая собака любит свою семью. И всех людей, которые живут в этой семье и в этом доме. И даже гостей, которые в этот дом приходят. И соседей, которые рядом живут. Но почти всегда одного человека собака себе выбирает, а остальных — любит тоже. Собака бережет этих людей и хорошо к ним относится, но все это ради него, того главного человека, которого собака любит больше всех.
Для Джерика таким человеком стал наш с Таней папа. Даже непонятно, когда и почему между ними установилась особая связь. Говорят, собаки любят тех, кто их кормит. Да ничего подобного! Папа Джерика почти никогда не кормил. Он был вообще человек не хозяйственный, к быту неприспособленный, а готовить и вовсе не умел. Как и все мужчины в нашей семье. И папу, и Джерика кормила бабушка. А потом, когда бабушка и дедушка переехали на другую квартиру, нас всех кормила мама. А если мама уезжала в командировку и мы оставались одни, с папой и с Джериком, тогда мы с Таней варили пельменный суп и жарили «пожарские» котлеты, которые покупали в кулинарии по семнадцать копеек. Нам это очень нравилось, потому что мы чувствовали себя взрослыми. И тогда папу и Джерика кормили мы, и у нас довольно хорошо получалось, только «пожарские» котлеты иногда снаружи подгорали, а внутри почему-то всегда недожаривались, а пельменный суп выкипал на плиту. Но обычно там еще много оставалось и на всех хватало.
