– А верно ли, что по вашим обычаям я теперь должен поцеловать подавшую мне питье? – И, не дожидаясь ответа, тут же наклонился к девушке и крепко ее расцеловал.
Алена чрезвычайно покраснела от моей дерзости, а Аникита явно нахмурился, мамушка же боярышни единственная не растерялась и кинулась на меня, как курица, защищающая своего цыпленка от коршуна.
– Ишь чего творит, басурманин, да где это видано девушек чужим людям целовать! Таковое только замужние женки делают!
В ответ я всем своим видом показывал, что об этой тонкости знать не знал, ничего плохого в виду не имел, и вообще я не я, и лошадь не моя!
– Ну, что там с твоей тетушкой, друг мой? – спросил я Аникиты как ни в чем не бывало. – Пойдем, представишь меня, если это удобно.
Мы недолго погостили у Вельяминовых – все-таки болезнь хозяйки не самое лучшее время для гостей – и уже на следующее утро опять двинулись в путь. Когда мы отъехали на изрядное расстояние, мой друг нарушил молчание.
– Княже, Христом-богом тебя прошу, одна у меня сестренка осталась, больше и нет никого на всем белом свете.
– О чем ты? – не понял я его.
– Да чего тут непонятного, ты, князь, на нее как кот на сметану смотрел, знаю я этот твой взгляд. Как на графиню, али княгиню какую так посмотришь – глядь, а у нее пузо выросло.
– Ты что несешь, Аникита, она же дите еще совсем!
– Скажешь тоже, князь, дите! – грустно усмехнулся он в ответ. – Четырнадцатый год уже. Девка справная, не война – так уже бы сватали поди. Того и гляди улетит из дома, совсем я один останусь.
– Четырнадцатый год, варварство какое! Кстати, я не понял, ты меня отговариваешь или уговариваешь?
– Да ну тебя!
– Слушай, а откуда она немецкий так хорошо знает?
– Немецкий?
– Ну да, и весьма недурно, хотя вряд ли у нее большая практика.
– Вот оно как обернулось. Давненько это было, она еще маленькой совсем была, когда батюшка мой пленного немчина привез. Был он весь поранен, и роду простого, так что корысти в нем никакой не было. Однако батюшка мой все равно его в дом принял и велел, дабы он меня с покойным братцем языку своему обучил. Ну, да мы, парни, известное дело, все больше на коне скакать да охотиться, да вон к девкам через заборы лазить… неприлежны, одним словом. А Аленушка завсегда рядом крутилась, как урок шел, ну и запомнила, да. Умница она и книжница у меня.
– Книжница?
– Ну да, княже. Были у нас в прежние времена книги в доме. Батюшка хоть и не больно грамоте разумел, но книжников уважал и, бывало, из походов привозил помимо всякой другой добычи и книги. Эх, грехи наши тяжкие, нет уж ни дома того, ни книг тех! Все прахом пошло в смуту.
– Аникитушка, – обратился я к нему после недолгого молчания, – а ведь мы с тобой с Кальмара вместе были, и никакой такой графини у меня в ту пору не было. Это какой же враг тебе на меня наклепал, а?
Вельяминов промолчал, а я принялся напряженно думать. В курсе моего романа с графиней Спаре было не так много людей. Хайнц Гротте не знал русского, а Аникита немецкого, так что он отпадал. Братья фон Гершовы или бедняга Мэнни в принципе могли проболтаться, хотя они там сами кобелировали со служанками (кроме малыша Манфреда, конечно). Ну понятно, кто же еще! Клим Патрикеевич Рюмин натрепал, больше некому. Ох, доберусь я до него!
Впрочем, до Клима было далеко и так просто не доберешься, чего нельзя сказать о другом «хранителе военной тайны». Я круто повернул коня и стал искать глазами стрелецкого сотника, в надежде сорвать на нем свое раздражение. А вот и он едет рядом с людьми присоединившегося к нам недавно дворянина и что-то чешет им, пользуясь тем, что нашел свободные уши. Интересно, что этот изверг рода человеческого сейчас вещает очередному простаку? Я, сделав круг, аккуратно пристраиваюсь неподалеку от сотника и изо всех сил прислушиваюсь. Мама родная, роди меня обратно, это он что, про меня?
– …а ляхи-то дочь дворянскую, как усадьбу захватили, тут же и ссильничали, ироды!
– Вот гады-то!
– И не говори! А девка-то от позору возьми и кинься в воду!
– Знамо дело, куда теперь девке-то? Только в воду или в монастырь, да в монастырь-то еще и не возьмут, поди, с таким-то грехом!
– То-то и оно, что не возьмут! Но девка-то чин-чином утопла, а только князь как узнал, так осерчал. Ругался на холопей, что не удержали девицу, а после чего как сиганет в озеро за ней!
– И чего?
– Как чего, вытащил!
– Живую?
– Так в том-то и дело, что утоплую! Однако он и тут не отступился – и ну «Отче наш» читать! А как дочитал, так берет и целует ее в уста при всем честном народе!
– Страсти-то какие, и чего?
– Чего-чего, ожила девка!
– Иди ты!
– Да не в том диво, что ожила, а в том, что после поцелуя к ней девство вернулось!
– Брешешь, не может такого быть!
– Как же не может, когда из монастыря стариц блаженных звали освидетельствовать, и те никакого урона девству не нашли!
– Да он колдун!
– Это где ты видал, чтобы колдуны «Отче наш» читали?
– Тогда святой?
– Не знаю, может, и не святой, я, чтобы он мироточил, не видел, врать не стану, не такой я человек, однако чудеса рядом с ним случаются, и молитвы его господу угодны, это уж как водится.
