На мое счастье, вернулся Казимир и прервал этот начавший меня раздражать разговор.
– Мой герцог, поляки! – доложил он результаты своей разведки.
– Где, сколько, пешие, конные?
– Здесь недалеко, в основном пешие. Лошадей немного, всего с десяток, и видать, что давно не кормленные. Пеших десятков примерно семь.
Выбравшиеся в поисках съестного из кремля поляки хотя и сторожились, все равно атака рейтар стала для них полной неожиданностью. Лишь единицы попытались дать нам отпор, остальные бросились бежать и тут же попались зашедшим с тыла стрельцам Анисима. У поляков не было никаких шансов – стрельцы стали наковальней, о которую рейтарский молот разбил их разрозненное сопротивление. Улизнуть никому не удалось, за исключением одного, лошадь которого была немного лучше прочих. Пока мои бывшие подчиненные, разозленные видом разоренной Москвы, рубили угодивших им в руки врагов, я погнал своего коня за убегавшим шляхтичем. Будь его лошадь в лучшей форме – он легко ушел бы от моего довольно тяжелого мерина, но бескормица сделала свое дело, и я понемногу его догнал.
Поняв, что уйти не удастся, шляхтич развернулся мне навстречу и, выхватив саблю, попытался атаковать. Ну уж дудки, рубиться со шляхтичами дураков нет, и я в ответ выхватил пистолет и разрядил его в своего противника. Расстояние плевое, я с такого не промахнусь даже пьяным, кремень исправно высекает искру, и поляк, не поняв еще, что умер, уронив на землю саблю, упал следом. Спешившись, я подошел к поверженному противнику. Точно убит, живые так неестественно не лежат. Сам виноват, нечего было хвататься за свою карабеллу, может, и пожил бы еще. Сабля, кстати, весьма недурна, как и прочее снаряжение. Ну, где черти Казимира носят? Я что, сам должен трупы раздевать, что ли, все же имперскому князю такое невместно. Хотя кому легко…
– Ну, чего ты возишься, раздевай давай ляха, – услышал я голос за спиной.
Медленно обернулся – и увидел, как за мною наблюдают два казака. Один лет тридцати, крепкий усач, держал меня на прицеле своего самопала и при этом паскудно улыбался. Другой почти мальчишка лет четырнадцати, вооружен только легким ятаганом в руке.
– Раздевай, раздевай, чего спишь, да складывай аккуратно, и свое можешь рядом положить, оно тебе уже не понадобится.
Вот же пропасть! Ну, какой черт понес меня за этим проклятым шляхтичем! Однако делать нечего, казак не шутит и еще застрелит, чего доброго, надо подчиняться и тянуть время – авось, мои сообразят, что герцога потеряли, туды их в качель.
Медленно обдираю покойника и складываю дорогое убранство рядом. Алчность заставила казака подвинуться ближе и внимательно рассматривать трофеи. Бдительности он, впрочем, не терял и держался настороженно.
– Дозволь, казак, нож вынуть, – попросил я его, – уж больно у ляха перстень на руке хорош, жаль бросать, а так не сниму.
– Перстень, говоришь, нет, давай я сам, а ты, Мишка, держи его на прицеле, – отозвался он и передал самопал мальчишке.
А вот это ошибка, потому что едва казак развернулся, в лицо ему полетела горсть земли, и следом кулак в зубы. Казачонок пытался что-то сделать, но между нами его старший товарищ, а я, добавив тому ногой в пах, сбил их обоих с ног и обезоружил выхваченной шпагой.
– А ты мастак драться, парень, – вновь услышал я за спиной.
Да что же это такое, donnerwetter![53] Тут что, казаки за каждым пригорком?
К нам незаметно подошли еще несколько казаков. Что обнадеживало, сабли их были в ножнах, а пистолеты за поясом, и смотрели они, в общем, не враждебно.
– Ты что же это, Семка, затеял? – строго спросил самый старший из них у корчащегося на земле усатого казака. – Князь Трубецкой и атаманы наши поехали с нижегородской ратью на переговоры, договариваться, как с ляшским отродьем способнее воевать вместях, а ты что творишь? Напал на их воинского человека, хотел у него добычу честно добытую отнять, да еще и джуру[54] на это неподобство подбил.
– Что-то он ругается на немецкий манер для нижегородского ратника, – пробурчал в ответ тот, кого назвали Семкой. – Ты бы, Лукьян, узнал сперва, а потом судил.
– И то верно, мил человек, – протянул Лукьян. – Ну-ка расскажи нам, откудова ты такой красивый взялся. Ляха ты с пистолета снял – вроде и не целился вовсе, я уж думал, что ты на сабле слаб и рубиться не захотел. А Семку с Мишкой чуть не голыми руками с ног посбивал.
– Я, казаче, и верно в немецкой земле урожден, а здесь случаем оказался и к ополчению пристал.
– А язык наш откуда ведаешь, да еще так, будто родной он тебе?
– То, станичники, долгая история.
– А мы не торопимся! – жестко проговорил Лукьян. – Садись, посидишь с хорошими людьми, потолкуешь, а там и поглядим, что ты за человек такой.
Я, внимательно посмотрев на старого казака, понял, что перечить себе дороже. Передо мной сидел матерый зверюга, которому что человека убить, что перекреститься, и то перекреститься, может, и тяжелее. Тем более что казаков, как оказалось, было куда больше, чем я увидел сначала.
