– По-всякому бывает. Разного толка люди попадаются, бывают книжники, бывают молельщики. Иные к ратному делу склонны, а иные только жрать, спать да девок портить. Все как у вас.
– А кесарю своему вы разве служить не должны?
– В прежние времена должны были, а теперь только деньги даем, чтобы император мог войска нанять.
– И много ли даете?
– Согласно Вормскому матрикулу, имперское войско должно быть из четырех тысяч конной и двадцати тысяч пешей рати. Мое княжество содержит почти две сотни конных и семьсот человек пешцев. Все в добром доспехе и со справным оружием.
– Немного для всей империи-то! – воскликнул внимательно слушавший нас Аникита.
– По мирному времени хватает. К тому же у императора свое войско есть, равно как и у всех курфюрстов и прочих князей. Так что случись война – тысяч сорок-пятьдесят император в поле выведет.
– А в прочее время вам, значит, кесарю и служить не надо?
– Нет. И мне мои рыцари все больше не служат, а щитовые деньги платят, чтобы я наемникам платил, а их от хозяйства не отрывал.
– У нас не так: получил поместье – будь добр в свой черед отслужи великому государю, а скажешься в нетях – враз без земли останешься!
– Ну, так у вас и жизнь совсем другая, вам пока нельзя иначе. Однако со временем и у вас так будет.
– Чего это вдруг?
– Ну сам посуди, Аникита Иванович, какое войско лучше – то, которое время от времени собирается, или то, которое постоянно служит?
– Да если я постоянно служить буду, моя вотчина совсем в запустение придет!
– То-то и оно, но ведь с другой стороны, кабы ты дома был, разве разорились бы так твои деревеньки? А если вотчина в порядке, так и щитовые деньги платить не разорительно.
– Это что же, дворяне да бояре и служить не будут?
– Да отчего же не будут? Вошел новик в возраст – так пусть послужит! Только не ставить молокососа во главе войска, оттого что его пращуры ратных в бой водили, а пусть послужит ратником в полку вроде польских гусар. Если покажет себя толковым – продвинется по службе, а нет – пусть в вотчине сидит да сопли на кулак мотает. Если пользы нет, так хоть вреда не будет!
– У нас так нельзя, – задумчиво проговорил Вельяминов, – у нас если отец большим полком командовал, то и сын его должен. Иначе поруха чести и умаление роду!
– А войско погубить, оттого что во главе его царского брата[61] поставили, который в ратном деле ни уха, ни рыла, значит, можно? – с жаром воскликнул молчавший до поры отец Мелентий.
– То был не истинный царь! – упрямо набычившись, отвечал ему Аникита.
– А ты помнишь, сколь раз рати на Казань ходили?
– Меня в ту пору еще матушка не родила, а что?
– А то, что ее могли еще в первый поход взять! Поганые тогда, как войско царское увидели, в замешательство пришли, а полковые воеводы – нет бы ее без боя взять, все родами мерялись да спорили, кому первому заходить в город! Татары же тем временем опамятовали и ворота закрыли, да на стены взошли. Через эту дурь боярскую множество людей ратных зря погибло, а уж денег и вовсе без счета на снаряжение войска, да на пушки, да на зелье и прочее потратили! А все спесь княжеская да боярская!
– Полно вам ссориться, чего доброго, еще подеретесь! – усмехнулся я. – Тогда назначай епитимью.
– За что епитимью? – не понял иеромонах.
– Как за что? Аниките за то, что отцу своему духовному в рыло дал, а тебе за то, что худо проповедовал, и пришлось чадо не только словом, но и кулаком вразумлять.
– Да ты смеешься над нами, князь, а мне и вовсе не до смеха! Сколь нестроения всякого у нас на святой Руси, а как исправить его – и ума не приложу. Вот ты сказал, что и у нас со временем местничества не будет, а когда это случится, доживем ли?
– Может, и не доживете, но так все равно будет, ибо так правильно.
– А когда?
– Ну, вот выберете себе царя – он будет державу крепить, потому как достанется она ему в полном нестроении и ему не до перемен будет. При сыне его порядку больше станет, и он царство свое поднимет выше прежнего. Однако же сильно менять ничего не станет, потому как нестроение прежнее помнить будет и остережется. А вот внуку его порядок сей невмоготу станет, он его и порушит.
– Эва как! И откуда ты все это знаешь?
– А ниоткуда, знаю – и все.
– Может, ты еще знаешь, кого мы царем выберем?
– Может, и знаю.
– Уж не королевича ли твоего Карла Филиппа?
– Чего ты придуриваешься, святой отец? Или думаешь, мне неведомо, что ты тайком рейтар Аникиты расспрашивал обо мне? Да, я стою за королевича, но знаю, что вы его не выберете, ибо вам всякий иноземец сейчас ничуть не лучше черта!
– Ну, не скажи, Иван Жигимонтович. – Голос иеромонаха стал вдруг вкрадчивым. – По крайней мере, одного иноземца твои люди жалуют и готовы его на престол русский кричать.
– Слава богу, никто их слушать не собирается, – спокойно отвечал я ему. – Да и на собор их вряд ли позовут. И ты бы, отче, Вельяминова не слушал, это ведь он тебе напел?
– Он, – легко согласился отец Мелентий с кроткой усмешкой. – Только не мне, а преподобному Сильвестру.
– О как! – внешне беспечно, но внутренне подобравшись, удивился я. – А преподобный что же?
