– Настенька, будь любезна, и Глашу с Дуней приоденьте, а то как-то и неприлично в моем доме-то, – сказал я ей в спину.
Когда все вышли, я подошел к царевне и, взяв ее за руку, тихо проговорил:
– Ну, что же, Ксения Борисовна, я свое слово сдержал, нашел твою Марьюшку… Подожди, не благодари. Ты мне скажи, а что теперь будем делать? Ищут уже и тебя, и дочь твою, и жизни вам, и обеим, и поврозь, спокойной не дадут. Так что надо что-то придумать.
– Ох, герцог, а что тут думать. Я хотела всего лишь кровиночку свою увидеть, прежде чем в затвор уйти. Спасибо тебе, ты мне не только увидеть ее дал, но и приласкать напоследок. Авдотья любит ее как свою, не даст пропасть. У меня денег малая толика осталась, отдам им, а сама в монастырь.
– Не даст пропасть? Ну-ну, видела бы ты, царевна, отца Мелентия, который их искал, – такого бы не сказала. От него не то что Дуня, и я бы без божьей помощи девочку не защитил. Есть у меня одна идея, как Машеньку спасти. Я здесь все одно не останусь, вернусь в Швецию или к себе в Мекленбург. Могу ее с собой забрать – человек я небедный, могу дать ей и воспитание и приданое приличное. Если об ее происхождении не узнают, а я о том никому не скажу, то жить она будет спокойно и счастливо, и никакой отец Мелентий до нее не доберется. Что скажешь, Ксения Борисовна?
– Спаси тебя пресвятая богородица за доброту твою, а только ведь ей на чужбине веру придется чужую принять?
– Лютеране такие же люди, как и вы, так же живут, любят, ненавидят.
– И то верно, но чего ты от меня хочешь?
– Спросить хочу: а ты поедешь?
– Эх, Иван Жигимонтович, герцог великий, а кем ты меня с собой зовешь? Ты ведь человек женатый, а я все-таки царевна. Кем я там буду, любовницей твоей? Нет уж, хватит с меня одного позора, лучше в монастырь! Спасибо тебе, что о плоде моего греха печешься, а со своим ты что делать будешь?
– О чем ты?
– Беда с вами, с мужиками: все видите, кроме того, что у вас под носом, Настя твоя, спрашиваю, когда родит, что делать будешь? Принцессу Катарину свою радовать побежишь – вон я какой, дескать, плодовитый?
Сказанное царевной не сразу дошло до того места, где у нормальных людей бывает мозг. Когда наконец я понял, что именно сказала мне царевна, и припомнил странное в последнее время поведение Насти, ноги мои подкосились, и я плюхнулся на лавку.
– Боже мой…
– Гляди-ка, о боге вспомнил, – вздохнула Ксения. – Вот и мне о боге помнить надобно и суде страшном. Пойди к ней, поговори, успокой, а то мается…
Увы, поговорить с Настей мне было не суждено. Во дворе раздавался какой-то шум, и вскоре к нам поднялся до крайности обеспокоенный Анисим.
– Герцог-батюшка, от Пожарского гонец: князь просит немедля со всеми силами подойти к Боровицким воротам.
– А что там стряслось?
– Не ведаю, однако Дмитрий Михайлович зря просить не станет, так что я велел коней седлать.
– Тогда по коням!
Уже вскочив в седло, я обернулся к своему терему и увидел стоящую на крыльце Настю. Почему-то от вида девушки защемило сердце, захотелось все бросить, соскочить с коня, побежать к ней, прижать к груди и не отпускать… Но вместо этого я лишь улыбнулся и помахал ей рукой. Ответила она мне или нет, я уже не видел, погнав коня со двора вскачь и слыша, как за мной двинулись мои драбанты.
Пожарский и Трубецкой встретили меня у ворот вместе с прочими воеводами, среди которых я с удивлением заметил некоторых недавних сидельцев в польском «плену». Уже переодетые в брони, с покрытыми шлемами головами, они выглядели весьма боевито.
– Что случилось, Дмитрий Михайлович, – обратился я к князю, – никак пожар?
– Да нет, князь, не пожар покудова, но и дело отлагательства не терпит. Замятня у ляхов в кремле, похоже, наемники, после того, что ты на обмене сказал, взбунтовались. Полковники Струсь и Будило сдаться готовы, но только если ты им и людям их жизнь гарантируешь.
– Эва как! Слушайте, воеводы, а может, ну их, переговоры!
– Как это?
– Да так, подтащим пушки да разобьем ворота, пока у них замятня, а там – кто не спрятался, я не виноват?
У вождей ополчения от моих слов удивленно поднялись брови, но, похоже, моя идея их не прельстила. Первым из ступора вышел Дмитрий Тимофеевич:
– Все шутишь, князь? А нам не до шуток твоих. Ежели на приступ сейчас пойти – ляхи озлобиться могут, а тут без крови, без потерь… Короче, вон полковник тебя дожидается, иди и договаривайся, чтобы они сдались!
– А чего тут договариваться? Эй, Кароль, спешивай драбантов и строй в каре. А вы, бояре, своих ратников наготове держите. Как поляки выходить начнут, так становитесь между ними и казаками. Только упаси вас бог за оружие взяться, ругайтесь сколько влезет, кулаком в рыло, если что, но ничего тяжелее плети. Нам только передраться сейчас не хватало!
Раздав приказания, я подскакал к Струсю и вопросительно поглядел на него. Тот попытался приветствовать меня, но я его перебил:
– Виделись, полковник. Вы хотели со мной поговорить?
– Ваше королевское высочество, ваше предложение еще в силе?
