— Нет, не нос, а репа.
Окончательно репа. Так он вспух и раздулся от укусов этих отвратительных пчел.
Прекрасное украшение! Нечего сказать!
Есть отчего заплакать!
Я иду домой с понуренным видом!
Подумайте сами, приятно ли носить репу вместо носа такому красавцу, как я молодому медвежонку? Бурка сочувствует мне и самым тщательным образом занимается моим раненным носом… Она дует на него и прикладывает к нему какую то травку, которую считают целебной.
Милая Бурка! Приятно иметь такую славную заботливую сестру…
Мне здорово таки попало от папаши в тот же вечер, когда он, вернувшись домой, узнал о том, как отличился его Мишенька. Хорошую трепку получил ваш покорный слуга… Мамаша заступалась всеми силами за своего любимца, говоря, что во всем виновата злополучная встреча с зубоскалкой, которая «сглазила» бедного, маленького, неопытного Мишеньку.
И все-таки бедному маленькому Мишеньке не мало досталось, несмотря на заступничество доброй мамаши.
Прошло несколько дней со дня моего первого неудачного выхода на промысел. Мало по малу я стал опытнее. Теперь уже не пользу в улей, когда там находятся пчелиные рои. Нос у меня зажил через неделю и потерял свою ужасную репообразную форму. Теперь я научился, благодаря мамаше, откапывать в земле съедобные коренья, отыскивать птичьи яйца, задирать глупеньких зайчат, сусликов и прочую живность вплоть до птицы включительно. Теперь осталось пройти самую трудную науку. Уметь обмануть бдительность людей и напасть на их съестные припасы, тогда, когда меньше всего они ожидают этого…
Но для этой науки я был еще слишком молод и мамаша решила обучать меня ей значительно позднее.
Но вот к этой то именно науке особенно и лежало у меня сердце… Не знаю, что меня так заинтересовывало в ней. Простое ли упрямство, каким обладают все маленькие дети и на которых в данном случае очень похожи и молоденькие медвежата, или, просто, меня влекло ко всему таинственному, опасному, захватывающе-интересному, — не знаю.
Только раз по утру я тихонько шепнул Бурке:
— Пойдем сегодня на сенокосы, мне очень бы хотелось полакомиться молочком с хлебом.
— Нельзя, мамаша, не позволила, — степенно отвечала Бурка, которая больше всего в мире любила играть во взрослую благонравную девицу.
— Но мамаша ничего не узнает. Она пойдет в гости в соседний лес к старой больной бабушке Лохматке и вернется только к ночи. Мы сто раз успеем сбегать за это время на сенокос и обратно! — соблазнял я сестрицу.
— Ах, Миша, право, не хорошо это… Узнают наши, — рассердятся. И потом, не дай Бог, что с тобой случится. Ведь молод ты для таких экскурсий.
— Ничуть не молод! В мои годы другие медвежата себя совсем взрослыми считают, — защищался я. — А ты подумай только, как долго мы не пробовали вкусного молочка с хлебцем! Какое это очаровательное лакомство! Право, стоит ради него пожертвовать даже своей шкурой.
— Ах, что ты! Что ты! — испугалась Бурка, у которой уже начинали течь слюнки при одном напоминании о любимом кушанье.
Большая лакомка была Бурка, и ей за это порядочно таки доставалось от родителей.
Долго мы спорили и пререкались с сестрою.
Наконец Бурка уступила мне, как младшему брату и общему любимцу.
— Только, если что-нибудь опасное или подозрительное покажется, сейчас же назад, домой, проговорила тревожным тоном моя заботливая сестричка.
— Ну, разумеется! — отвечал я очень спокойно, об этом и речи быть не может! Что мы глупые дети с тобою, что ли?
Задумано — сделано. Крадучись, тишком, точно два вора, выбрались мы с Буркой из нашей берлоги и направились по знакомой тропинке к опушке леса.
Весело было у меня на душе. Я себя чувствовал совсем особенно, совершенно взрослым молодым человеком, который идет на промысел не возле маменькиной юбки, а вполне, вполне самостоятельно!
Вот и лес поредел… Сейчас и лесная опушка… Мы с Буркой свернули с тропинки, во избежание встречи с людьми и свернули в чащу кустов и деревьев.
Еще немного и перед нами открылось поле, на котором мужики из деревни косили сено. Оно было покрыто огромными копнами. Там и здесь краснели рубахи мужиков и пестрели сарафаны и платки женщин. Они лежали то там, то тут у стогов и отдыхали, прикрывшись картузами и платками, надвинутыми на глаза от солнца.
Мы выбрали удачное время с Буркой. Люди спали крепко, утомленные работой под палящими лучами солнца. К тому же от леса до первого стога шел высокий кустарник, под прикрытием которого можно было никем не замеченным добраться до стога… А у ближнего стога лежал всего один мужик и спал крепче других, по-видимому, уткнувшись лицом в сено.
С этой, стороны, следовательно, все обстояло благополучно.
Вечерело… Солнце близилось к закату… Мои глаза, не отрывавшееся от ближней копны, успели рассмотреть, что подле спящего мужика лежал огромный каравай хлеба, и стояла объемистая крынка с молоком, очевидно оставленные для ужина.
— Ты видишь, — произнес я значительным голосом по адресу моей сестрицы, и указал ей на соблазнительные вкусные вещи, находящаяся под копной.
— Вижу! — отвечала мне также тихо Бурка, — но что же нам делать?
