В начале их знакомства леди Гермиона имела обыкновение отдаривать свою маленькую приятельницу за незначительные услуги недорогими, но изысканными вещицами и занимала ее, показывая заграничные диковинки и безделушки, нередко весьма ценные. Иной раз время проходило для Маргарет куда менее приятно; это бывало тогда, когда Полина обучала ее вышиванию. Несмотря на то, что наставница владела этим искусством в совершенстве, достигнутом в то время лишь монахинями чужеземных монастырей, ученица оказалась такой неисправимо ленивой и неловкой, что вышивание в конце концов оставили — и заменили уроками музыки. Здесь Полина также показала себя на редкость способной учительницей, и Маргарет, одаренная от природы, преуспела как в пении, так и в игре на инструментах. Уроки эти происходили при леди Гермионе, ибо, как видно, доставляли ей большое удовольствие. Порой она и сама принималась подпевать чистым, мелодичным голосом, но это случалось только тогда, когда музыка была духовного характера. По мере того как Маргарет становилась старше, общение ее с затворницей приобретало иной характер. Ей позволяли рассказывать обо всем, что она видела в городе, и даже поощряли к этому. Леди Гермиона, отмечая про себя сообразительность, цепкую память и острую наблюдательность молодой девушки, часто находила нужным предостеречь ее от опрометчивости в суждениях и от резкости в их выражении. Привыкнув уважать эту необыкновенную женщину, мистрис Маргарет, отнюдь не испытывавшая удовольствия от чьих-либо возражений и порицаний, терпеливо выслушивала наставления своей покровительницы, сознавая, что они даются с добрыми намерениями. Но в глубине души она отказывалась понять, как мадам Гермиона, никогда не покидающая четырех стен, может учить жизни ту, которая по два раза в неделю совершает путь от Темпл-Бара до Ломбард-стрит да, кроме того, каждое воскресенье в хорошую погоду прогуливается в парке. Красавица Маргарет настолько не выносила ничьих увещаний, что связь ее с обитательницами покоев святого Роха, по всей вероятности, слабела бы по мере расширения круга ее знакомств, если бы, с одной стороны, у нее уже не выработалась непреодолимая привычка почитать свою наставницу, а с другой — если бы ей не было лестно доверие, оказываемое ей предпочтительно перед другими, напрасно его жаждавшими. Вдобавок обычно серьезные речи леди Гермионы не были ни строгими, ни чопорными, и когда подчас Маргарет осмеливалась пускаться при ней в легкомысленные разговоры, леди Гермиону это не раздражало, хотя монна Паула подымала глаза к небу и испускала вздох сострадания, какое испытывает благочестивая душа к поклонникам суетной и безбожной жизни. Короче говоря, девушка, хотя и не без гримасы неудовольствия, прислушивалась к серьезным увещаниям леди Гермионы, тем более что тайна, связанная с личностью ее наставницы, с самого начала соединялась в ее представлении с неясной идеей о богатстве и знатности, что скорее подтвердилось, чем было опровергнуто, многими обстоятельствами, которые она подметила позднее, когда уже была способна наблюдать.
Случается часто, что советы, кажущиеся нам докучливыми, когда мы их не просим, становятся в наших глазах драгоценными, когда под гнетом невзгод мы начинаем меньше доверять собственному суждению, чем в беззаботные дни, особенно если мы предполагаем, что советчик в силах и склонен подкрепить свой совет существенной помощью. Мистрис Маргарет очутилась теперь именно в таком положении, когда ей требовались, или она полагала, что требовались, совет и помощь. Проведя тревожную, бессонную ночь, она наутро решила обратиться к леди Гермионе, ибо была уверена, что та охотно даст совет и, как Маргарет надеялась, сможет оказать помощь. Состоявшийся между ними разговор лучше всего объяснит цель ее посещения.
Клянусь, вот это девушка! Она
За воином последовала в лагерь,
Чтоб раны перевязывать ему;
И лоб его кровавый целовала,
И песню пела, провожая в бой, -
И отзывались вражьи барабаны
Припевом грозным.
В покоях Фолджамб мистрис Маргарет застала их обитательниц за обычными занятиями: госпожа читала, а служанка вышивала большой гобелен, над которым она трудилась с тех пор, как Маргарет была впервые допущена в уединенную обитель.
Гермиона ласково кивнула гостье, но не сказала ни слова, и Маргарет, привыкшая к такому приему, а на этот раз даже обрадованная им, так как он давал ей время собраться с мыслями, подошла к пяльцам и, наклонившись к монне Пауле, негромко сказала:
— Когда я в первый раз увидела вас, монна, вы вышивали вот эту розу. Здесь даже остался след от моей неумелой руки, когда я испортила цветок, пытаясь поймать спустившуюся петлю. Мне было тогда немногим больше пятнадцати лет. Эти цветы делают меня старой, монна Паула.
